Анастасия Граевская
Реки лжи
Течение
© Граевская А., текст, 2026
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
Исток
1
– Моргана, опасно столько смотреть на солнце.
В голосе брата, негромком и усталом, стыла печаль. Морган прекрасно видел, каким солнцем она любовалась. И отец, граф де Монфор, заметь он ее оплошность первым, нашел бы, что сказать дочери, которая прилюдно глазеет на нувориша.
Моргана опустила взгляд. Силуэт в золотистом ореоле, четко выделявшийся на фоне неба, распался красными пятнами. Солнца, впрочем, не требовалось: она всегда видела Уилберта так, словно его окружало слепящее марево. Он пытался погладить коня, а тот, чувствуя нервозность всадника, пофыркивал и перебирал ногами.
– Ты очень бледна. – Морган тоже проследил взглядом за старшим сыном барона Гримвуда. Моргане никогда не удавалось прочесть по лицу брата, что он думает об этом человеке.
– Не беспокойся.
– Уверена, что хочешь ехать? Я могу поговорить с отцом.
Моргана покачала головой. Брат едва ли обрадовался бы, узнав, к чему сводятся ее сегодняшние надежды: Уилберт Гримвуд увезет ее в Шотландию или пристрелит, как лисицу, прямо на этой богом проклятой охоте.
– Не нужно. Но спасибо.
Кивнув близнецу, Моргана двинулась к лошади. Она едва могла дышать, и не знала, винить в этом корсет или светловолосую голову Гримвуда. Они не виделись без малого три года, а теперь он один мог спасти ее жизнь. Хотя бы то, что еще оставалось. Уилберту в декабре исполнится двадцать один, и он, если верить словам его брата, еще ни с кем не обручился. Сегодня или никогда.
Из-за недостатка воздуха у Морганы страшно кружилась голова. Амазонку из плотного бархата в последний момент подшивали прямо на ней, и платье облегало фигуру как перчатка, к удовольствию матери и модистки, похоже позабывших, что от нее требуется не только «блистать», но и держаться в седле. Затянутая в корсет Моргана чувствовала ноющую боль в ребрах, а ног не чувствовала вовсе и передвигалась скорее по памяти, как кукла на веревочках, ведомая кукловодом.
Может, свернуть себе шею на галопе для нее было и не худшим вариантом.
– Моя дорогая! Я знаю, как ты любишь охоту, но будь осторожна и держись ближе ко мне.
Ритуал «родственная любовь» был соблюден со всем тщанием. Едва ли кто-то посторонний услышал в нежной материнской просьбе предупреждение.
Графиня в последний раз оглядела амазонку Морганы, на полдюйма поправив воротник. Парижская портниха пошила верх из темно-изумрудного бархата, чтобы каждый мог убедиться: род де Монфор по-прежнему способен выложить за наряд дочери цену, близкую к годовому доходу скромного поместья.
Моргана скверно разбиралась в деньгах, но хорошо понимала, что происходит: роскошная амазонка была из того же разряда, что вывеска над ресторацией. Отцу требовалось «показать товар лицом», и он не поскупился, оборачивая в бархат девицу, которую небеса не наделили ослепительной красотой. Единственной дочери графа красота и не требовалась: в ее жилах текла кровь, которую отец решил дорого продать своему приятелю по палате лордов и уже сговорился с лордом Глиффордом, стариком втрое старше Морганы. Право голоса в вопросах брака имели только любимые дети, а значит, в их семье подобный казус не случился бы.
Если бы отец умер в ближайшую пару лет, Морган сумел бы спасти ее. Заключил бы договор с Гримвудами – то, чего граф не допустил бы никогда. Моргана бы стала женой Уилберта, пусть даже к алтарю ей пришлось бы идти босиком по битому стеклу. Да что идти – она бежала бы туда со счастливой улыбкой.
Но в свои неполные пятьдесят отец был крепок здоровьем и, как следствие, ее ожидала куда менее приятная судьба.
«Если Уилберт не посватается, на следующей охоте перережу подпругу. Видит небо, перережу. Мне шестнадцать, пройдет два года, прежде чем сбыть меня Глиффорду станет приличным, я успею».
Дождавшись пения трубы, Моргана взлетела в седло, не забыв в последний момент перехватить юбку, чтобы ткань легла красивыми складками. Собственно, большего с нее в этот день и не требовалось.
Уилберт оседлал коня. Чего ему при его колене это стоило – знал один он да Бог в небе. Моргана видела, что Уилберт держался неестественно прямо, точно иллюстрация в учебнике этикета.
Начиналась парфорсная охота. Веселый праздник жизни, некоторым участникам которого предстояло умереть.
В морозном воздухе далеко разносились рожки, лай, смех. Все приходило в движение. Вокруг Морганы закружилось множество цветных пятен, запахов и звуков, сменяющих друг друга безо всякого порядка. Ее снова начало мутить.
Моргана до одури боялась отца, не любила скопления людей и вовсе не рвалась увидеть, что стая собак сделает с несчастной лисицей. Она слегла бы с нервной лихорадкой еще утром, но Морган предупредил, что на огонек заглянут соседи, барон Гримвуд с семьей – женой и обоими сыновьями. Не иначе граф де Монфор, однажды получивший изрядно шпилек от леди Гримвуд, решил показать новым дворянам, как развлекается настоящая – природная – знать. Ну и заодно заставил обидчицу лишний раз продемонстрировать всему цвету общества покалеченного пасынка. Скорее дождь пошел бы вверх, чем чета Гримвудов, приняв такое приглашение, позволила бы Уилберту остаться дома.
Силы Морганы поддерживала лишь надежда оторваться во время охоты от матери и переговорить с Уилбертом наедине. Надежда, как она понимала, призрачная. Ей бы никогда не позволили в одиночку ускакать далеко вперед. И, даже если бы произошло чудо, она не сумела бы связать при нем и двух слов, не говоря уж о таком рискованном предложении, как выбор между венчанием в Шотландии и убийством из милосердия. Он не стал бы смеяться, но, вероятно, повезли бы ее не в Шотландию, а к специалисту по душевным болезням.
К тому же, зная амбиции барона Гримвуда, Уилберта тоже кому-то да продали бы: деньги их семейству были без надобности, а вот бедная дворянка хорошего рода сошла бы за удачную партию. Правда, у «товара» имелся видимый дефект: лет семь назад, будучи в школе, Уилберт неудачно сломал ногу. Подробностей Моргана не знала. Вышла какая-то некрасивая история, в которой фигурировал разбитый нос виконта, падение с лестницы и скверно оказанная помощь. Дело было давнее и темное, но теперь Уилберт ходил с тростью, а танцевать мог разве только в ее снах.
Моргана бросила быстрый взгляд на леди Гримвуд. Мать называла ее не иначе как «испанская холера». Моргана не вполне понимала, сколько в этом определении неприязни, и сколько – зависти. Госпожа Пилар с ее южной красотой и в вызывающе рубиновой амазонке выделялась в толпе дам, как райская птица в стае галок. Она, несомненно, была красивой и смелой женщиной – и только. Хорошая женщина не допустила бы, чтобы ее покалеченный пасынок лез в седло на глазах у доброй сотни человек.
«Боже, ты есть в небесах. Помоги Уилберту. Помоги мне. Нам не надо многого. Я готова жить у моря и вязать сети, сама разводить огонь в очаге и сама стряпать. Готова носить лен и есть соль дважды в году…»
Моргана еще много чего пообещала бы в беззвучной молитве, обращенной к холодным осенним небесам, но тут снова звонко запела труба. Кавалькада тронулась. Собаки с лаем неслись впереди. Всадники замелькали размытыми цветными пятнами. Моргана, мертвой хваткой вцепившаяся в поводья, едва дышала в корсете. Эмбер, ее лошадь, мчалась вперед, сама выбирая дорогу.
Свет, тень, яркие одежды, синее небо и серо-желтая трава сменялись в каком-то безумном хороводе. Она потеряла из вида Уилберта, мать, брата – всех, кого могла хоть как-то опознать. Сердце уже колотилось в самом горле.
«А я и вправду могу упасть».
Моргана словно очнулась, разом ощутив бьющий в лицо ветер, съехавшую на лоб шляпу, жесткие ребра корсета, тряску седла и дробь, которую выбивали из гравия аллеи копыта.
