– Потому что это мое дело. Понимаешь? Мое и друга моего по оружию. Именно я его завершить должен был по чести и по совести. Письмо от Блохина… Мы втроем очень мощный обряд над этим посланием провели…
Я смотрела во все глаза, даже не моргая, чтоб ни словечка не пропустить. Блохин писал с того света. Зорин идею подкинул, он более прочих в потусторонних делах поднаторел. Семен объяснял мудрено, многих терминов я не понимала, но в общих чертах уяснила. Трое чародеев, объединив свои силы, разобрали блохинское письмо на… Маски? Пологи? Слои?
– Вообрази себе, Геля стопку стеклянных пластин, на каждой из которых что-то изображено. Посмотри на все сверху, узри объемную трехмерную картину, в которой и ширина с длиною, и глубина. Теперь сдвигай стеклышко за стеклышком.
Я кивнула, хотя с фантазией у меня было не особо.
На письмо был наложен некий призыв к стихиям, про который мне еще в Мокошь-граде сказали, что ошибок в нем нелепых избыток. Ученический аркан, считалка, пустышка, но все ошибки, последовательно извлеченные и особым образом составленные, образовали еще один слой, он-то настоящим посланием и оказался. Покойный Блохин взывал о помощи. И обращался к своему другу и учителю Семену.
Передав «жужу», я требовательно спросила:
– Так чего с ним там, в этом посмертии? Какая беда?
Этого Крестовский пока не знал. Отправляясь в Крыжовень, он был убежден, что проблема заключается в неправильном выборе места погребения. Так бывает, особенно с чародеями, наделенными силами земли. Но все оказалось гораздо страшнее.
– Он там, Геля, понимаешь? Под аршинами мерзлой земли, не живой и не мертвый, обернутый коконом своей тлеющей чародейской силы. И в таком своем состоянии, представляющий опасность для любого, кто тело его потревожит.
Перекрестившись, я подумала, что недаром раньше чародеям покойным осиновый кол в грудь заколачивали, обычай такой был у нашего мудрого народа. И еще, хорошо, что я не чародейка, и помру, когда время придет, по-простому, без эффектов.
– И что теперь? – Отдала я «жужу». – Оживлять его будешь, или до конца упокаивать?
Крестовский недоверчиво на меня посмотрел:
– Ни капельки не страшно?
Я пожала плечами и мотнула головой. Семен улыбнулся:
– Для начала я выясню, кто или что несчастного Степана в это состояние ввергло. Случайно с нами такого, поверь, произойти не может.
Озаренная перфектной идеей, я быстро выдернула из уха артефакт.
– Ребят позовем на помощь! Вчетвером мы любого «кого-чего» разыщем, да и… Не сердись только, но по всему видно, не в лучшей ты форме, чтоб мощную волшбу творить.
Крестовский моего воодушевления не разделил, предложил:
– Попробуй. Брось Мамаеву, или Зорину призыв через приказной оберег.
Я попыталась, буковка на груди нагрелась и завибрировала. Почудилось, что от меня тянется по воздуху золоченая витая нить, растворяющаяся в воздухе у противоположной стены. Обычно в пределах видимости она сплеталась со встречной нитью, зеленой от Зорина, алой эльдаровой, либо янтарной, в зависимости от того, кому именно я отправляла зов. Ничего.
– Мы под колпаком, Попович. – Пояснил Семен. – Как бестолковые ночные бабочки внутри лампового абажура. Нас видно, мельтешим, крыльями машем, но дотянуться до нас сквозь преграду невозможно. И никто нам не поможет, Зорин с Мамаевым там уверены, что чародею моего уровня в уездном городишке грозить ничего не может.
Нахлынувший на меня ужас был почти осязаем, колючее душное одеяло накрыло с головой, забрало воздух и свет.
– Признаюсь, – продолжал Крестовский, – хотя и неловко, я друзей твоего жениха попытался о помощи просить, к единству чародейскому воззвал. Меня, как мальчишку неразумного, окоротили, сообщили, что берендийские дикари мерлиновым рыцарям не товарищи, и… – Он криво улыбнулся. – Не сдержался, каюсь, побузил немного в патриотическом угаре. Да не пугайся ты так, на Волкове они отыгрываться не будут.
Можно подумать, я о Грине сейчас тревожилась.
– Ладно. – Семен встал, бросил одну из подушек на голую кособокую конструкцию, притворяющуюся походной кроватью. – Давай спать, Попович. Утро вечера мудренее.
Он лег, скрипнув истошно досками, я продолжала смотреть.
– Ты умница, Геля. И то, что вернулась, тоже… радует… хотя не должно. Но…
Семен заснул. Сквозь очки я видела янтарное свечение, окружающее его тело. Чародей восстанавливал потраченную за день силу. Накрыв спящего покрывалом, я спрятала «жужу» в футлярчик, сняла платье (у меня оно одно осталось, беречь надобно) и забралась на постель. Она была шире походной койки и, наверняка, удобнее. Завтра предложу Семену местами поменяться.
Мысли в голове привычно разбирались по важности и направлениям. Помощи ждать неоткуда, но это не особо страшно. Нас двое, лучше чем один. Две головы, четыре руки, одна чародейская сила. Под колпаком. Под чародейским куполом… чародейским… Ну? То-то, Попович. Голова тебе, та самая, одна из двух, не только для еды дадена. Я даже хихикнула тихонько. Вы нас колдовством, а мы вас естеством. Попробую…
Что еще? Бобруйский? Думать даже о нем сейчас не буду. Крестовский уверен, что в убийстве купца чародейства ни на грош, значит и раскрывать будем привычно. А пока прилежное разыскание ведется…
Что за кольцо на Крестовском? А тебе что за докука теперь, Попович? Семен твоей измены прощать не собирается. Ты падшая женщина, Евангелина Романовна, с тем и живи. Благодарна будь роли доверенного соратника.
Буду. Непременно буду, и исполню ее старательно. Маменька, больно так отчего? Ты от этого меня в письмах предостерегала? В письмах… Написать в Орюпинск надобно, неделя-то прошла, матушка весточки от Гелюшки ждет…
Проснулась я раньше Крестовского, исполнила утренние надобности в закутке за ширмой, поплескала в лицо из ванны (за ночь она сама собою наполнилась до краев ледяною водой, видно, Семен подчардеил), расчесалась, надела платье и уселась за столик под окошком. Пришлось слегка прибраться, отодвинуть накрытое давеча полотенцем на краюшек, чтоб место для работы расчистить. Писчей бумагой и пером его превосходительство обеспечили, я принялась составлять послание родительнице, в служебные темы не углубляясь.
«…а гнумов во всем Крыжовене не более десятка, фотограф Ливончик (о нем я подробнее ниже распишу), прочие – мастеровые и путейцы из…»
Припоминая давешнюю беседу на дрезине, я перечислила все названные фамилии.
«И деток гнумских даже не видно, что довольно престранно для ваших обычаев. Сказывают, раньше община большая здесь проживала, но потихоньку расселилась в столичные Змеевичи и далее к югу».
– Спозаранку в делах? – спросил неприветливо Крестовский и зевнул во всю львиную пасть.
– Доброе утро, – ответила я в тон. – Маменьке пишу, чтоб не переживала из-за долгого молчания. Пока вы, ваше превосходительство, моцион совершать будете, закончу.
– Я, Евангелина Романовна, – Семен встал, потянулся, коснувшись пальцами потолка, – мужчина, мне уединение надобно.
– Ширмочку поставьте. И колдовать не пытайтесь… – сказала я в ширму, которую злокозненно поставили передо мною вплотную к столу.
– Чуточку придется, – прозвучало глухо. – Небольшой полог тишины, чтоб не оскорбить дамского слуха…
В мои уши будто воткнули пару ватных шариков, я вздохнула и продолжила писать. Изложила жениховство уездного фотографа к моей мачехе в самых комичных выражениях, о портретах своих поведала, коими означенный фотограф торговлю наладил, о том, что продажа хны для волос с моим приездом в Крыжовень возросла почти вдвое, и что цены на нее немедленно взлетели.
«Жалко, маменька, что сам портрет прислать нет возможности…» Оба конверта остались в сундуке, но об этом я упоминать не стала. Зато заверила родительницу, что кушаю хорошо и регулярно, ноги держу в тепле и сплю, сколько девице моего возраста и комплекции положено. Закончив этими тремя китами материнской заботы, я подписалась со всеми своими солидными титулами. Ежели родительница соседским кумушкам письмо читать будет (а она будет), пусть потешится.
