— Игорь Саевич… — подтвердила Машка. — Он в час ночи вошёл, у него свои ключи. Говорит — моя жена уснула, давай мол. Я ему: не могу, комната занята, Кондратовича ублажаю, чтоб его.
— Саевич ревновал? — уточнил Ловкнис.
— Какое там… Всё знал. Он же начальник угрозыска! Но заглянул в спальню. Смотрит — демьянкин пистолет валяется на полу. Он: сейчас. Хвать за пистолет и убежал. Через полчаса вернулся, обтёр ручку, положил на место. Развлекайтесь, говорит. Что меня видела — никому ни гу-гу. А то… сама знаешь.
Ольга Саевич, местная библиотекарша, предстала перед Ловкнисом следующей. Леонид, доставляя женщину в прокуратуру, горел от стыда. Столько раз сидел у неё за столом, а сейчас пускает в расход её мужа, своего прямого начальника…
Теперь только начал понимать, почему сам не додумался до элементарных вещей, пропустил и не заметил мелькавшее буквально перед глазами. С близкими очень трудно быть объективным. Игорь был как друг.
Хотелось скорее расставить все точки над i, не сбавляя темпа, но латыш не позволял форсировать процессы. Даже вчера в следственный изолятор к Кондратовичу двинул, лишь имя письменный приказ Громова как вышестоящего прокурора о временном включении Ловкниса в следственную группу по этому уголовному делу. Свидетельницу допрашивал, тщательно записав анкетные данные и сначала дав поставить завитушку под предупреждением об уголовной ответственности за враньё.
Естественно, спустя полтора месяца Ольга вряд ли вспомнила бы про ночь на 15 мая, подписала первый протокол с самыми уклончивыми показаниями, но буквально взорвалась, когда Машка на очной ставке брякнула: пришёл как и всегда приходил за обычным делом — покувыркаться, а я занята, у меня Кондратович.
— За обычным⁈ Да ты, потаскуха… Убью!
Громов рванул в кабинет на помощь Ловкнису, Леонид самоустранился от участия в драке слишком знакомых ему женщин, не желаля выступить даже в роли миротворца. Ольга снесла Машке шиньон с головы и порвала бусы. Короче, ничего страшного. Зато потом её как прорвало.
Да, муж уходил в ту ночь. Отсутствовал больше часа. Пришёл с улицы холодный и какой-то странно возбуждённый. Долго не мог уснуть.
Ловкнис тщательно зафиксировал каждое изобличающее слово. Ольга расписалась с такой яростью, что прорвала бумагу бланка.
Дальнейшее тоже не доставило Леониду никакого удовольствия. Капитана Саевича они застали в служебном кабинете, бывший подчинённый вместо «здрасьте» накинул наручники на его запястья. Громов объявил суть подозрения.
— У меня алиби, — пожал плечами задержанный. — Ту ночь хорошо помню, потому что на следующее утро начался кавардак из-за убийства. Ночевал дома, жена подтвердит.
— Уже подтвердила, Игорь, — печально объяснил Леонид, севший за свой бывший рабочий стол, ещё не занятый преемником. — Хорошо помнит, как ты тихо ушёл к Машке потрахаться, думая, что Ольга спит и не заметит, вернулся весьма возбуждённый.
— Ничего не подпишу. Никаких признаний. И почему вообще вы подумали на меня?
— Ознакомитесь с материалами уголовного дела по окончании следствия, узнаете доказательственную базу в полном объёме, — Громов прервал излишние откровения Леонида. — Но я должен признать, что психологически вы всё верно рассчитали. Милиция всегда хватает первого и наиболее очевидного подозреваемого, зачастую самого заявителя, если нет другого более подходящего. Зная, что Васечкин окрысился на Лёню, Леонид нам об этом рассказал в красках, вы подкинули ему в стол наркоту и патроны. При большом желании это мог провернуть и другой, но ближайшему соседу проще. Всё же начальник розыска, направлял процессы.
— Бл… Игорь, как ты мог… Сколько раз хорошо сидели, считай — скорешились, — простонал Воронов.
— А он правильно спланировал, Леонид, — продолжил Громов. — Тебя подставил настолько грубо, что подозрение быстро и гарантированно рассыпалось. Милиция обнаружила обман и раскопала второй слой, изобличив истинного убийцу! Браво. Чтоб копали на третью глубину — это для районного уровня уже за гранью фантастики. Игорь Иванович вполне себя чувствовал в безопасности.
— Но кто поджёг мою хату?
— Кондрат-тович, конечно, — объяснил Айварс. — Узнав про твоё возвращение, решил, что ты начнёшь копать строго под него. Испугался, выпил, а голова у него слаб-бая, быстро сносит, не придумал ничего лучшего. Сам мне признался. Кондратовичу сидеть долго. Как и Саевичу. Н-нет. Саевича и расстрелять могут.
Зря сказал. Или с коварным умыслом. Конечно, капитан прекрасно понимал возможные последствия. Но одно дело предполагать, другое — услышать это как факт от бесстрастного рыхлого типа с латышским акцентом.
Он вскочил, отбросив стул, и метнулся к окну. Прыгнул в него прямо через стекло, выставив вперёд скованные руки.
Все трое стремглав выбежали наружу под окрик оперативного дежурного: что там у вас происходит? Саевич сидел на земле, красный от порезов и брызнувшей крови, ошеломлённо мотал головой.
Прапорщик Федя растирал ушибленный о челюсть кулак. Он выглядел серьёзно обеспокоенным главной проблемой дня:
— Товарищи прокурорские! Мы же его в Минск не повезём? Я потом сиденья не отмою.
Леонид присел на корточки.
— Игорь! Ты сам понимаешь: побег равносилен признанию. Тебе остаётся только вся эта голимая дребедень — сознаюсь, раскаиваюсь, больше не буду. Если только разжалобишь каменное судейское сердце.
— Хрен его разжалобишь. Но некоторые судьи не отправляют к шершавой стенке, если нет признания. Вдруг невиновного? Боятся.
— Не боятся. Тем более расстрелянный осуждённый жалоб не пишет, не потребует пересмотра «по вновь открывшимся обстоятельствам». Нет тела, оно кремировано, нет проблем по делу. Колись, тогда сможешь напридумывать, что Шинкевич тебя шантажировала, хотел пресечь её преступную деятельность, только законным путём ОБХССники не позволяли. Адвокат поможет сочинить сказку. Если уйдёшь в отказ, ничто тебе не поможет. Стоп… Пистолет ты забрал, чтоб пьяный Кондратович не пристрелил кого-то, Софью грохнул по ошибке, случайно. Или она оскорбила тебя, назвала твою маму шлюхой, вызвала неожиданное сильное душевное волнение, и ты не помнил себя от гнева, не сдержался… Это уже не расстрел и не пятнаха, а намного меньше. Семёрка, через 4 года выйдешь за примерное.
Из здания РОВД выходили милиционеры посмотреть на уникальное зрелище: начальник розыска, заляпанный кровью, сидит в наручниках на земле под разбитым окном собственного кабинета и пускает скупую мужскую слезу.
— Думал, в милиции окна на первом этаже сплошь в стальных решётках, — задумчиво бросил Громов.
— Упущение, — согласился Леонид.
— Признаю, — наконец решился Саевич. — Но только с условием. Не попытка побега, а попытка суицида. Ударился в стекло, чтоб порезаться и истечь кровью. От отчаяния и раскаяния.
— Молодец! — одобрил Сергей Михайлович. — Вам больше свободы маневра, нам меньше работы. Сейчас перевяжем, и добро пожаловать на допрос. Про убийство и так в основном понятно, давить не буду, дам время продумать и обосновать мотив. Меня интересует схема работы райпотребсоюза и ОБХСС с грузинскими поставщиками левака. Кондратовича выпускать нельзя, только изменится обвинение. И, как ни жаль будет вам, Игорь Иванович и Леонид Александрович, придётся задержать нежную подружку обоих — Машу Сушинскую. Спекуляция продукцией цеховиков, укрывательство убийства. Впрочем, за искреннее содействие следствию, не только в постели, она наверняка отделается чем-то на уровне года химии. Или оставить на подписке о невыезде? Ладно, пусть. Лёня, сможешь её навещать после освобождения.
Понимая, что это всего лишь шутка и подколка, тот всё равно тряхнул плечами — передёрнуло от отвращения. И как это он умудрился получить некоторое удовольствие во время оперативного мероприятия?
Подписав показания, Саевич покорно вошёл в камеру за дежурной частью РОВД, из которой спешно вытурили всех административно задержанных. Айварс на пишущей машинке секретарши Васечкина отстучал постановление о применении меры пресечения в виде заключения под стражу, Громов как руководящий прокурорский работник поставил размашистую визу и хлопнул печатью.
