Бык - Кашин Олег Владимирович

Потрясенная Валентина молчала. Он тоже молчал, но растерянно. Первой заговорила она.

— А ты хотя бы понимаешь, что это за узбеки? Бандиты, спецура или олигарх какой-нибудь?

Пожал плечами:

— Я сначала вообще подумал, что они наши местные, у нас же их тоже полно. Может, на условного Якубова работают, я не знаю. А потом старший, Ибрагим, что-то сказал про Ташкент, ну и как-то вообще по каким-то репликам, по всему чувствовалось, что залетные. Но вообще откуда угодно могли быть. Из Москвы?

— Я не спрашиваю, откуда они, я спрашиваю, насколько опасные.

– А теперь объясни мне, от чего мы бежим и насколько это опасно.

— Ну вот ты знаешь, если люди аварию организовали и человека похитили, наверное, и убить могут. Но при этом Ибрагим произвел впечатление человека думающего, не робота, то есть моя надежда на то, что они догадаются, что я ни при чем. Они ведь, я забыл сказать, хотели тебе вечером копию принести, а назавтра от тебя получить подлинник, но я им сказал, чтобы сами его из рамы вынули — именно чтобы у них не было подозрения, что кто-то сейчас мог картину подменить.

— Хорошо, и как с твоей надеждой сочетается то, что мы вот так сбежали? Нельзя же будет вечно бегать, да и выследить нас не проблема, ты же понимаешь.

— Я не знаю. Ну вот еще одна надежда — что в первый день они рвут и мечут, во второй уже поспокойнее, а через неделю — да черт с ним. Со мной то есть.

— Какая-то слабенькая надежда, не находишь? — снова на него посмотрела, и взгляд уже как будто незнакомый, изучающий. — И главное — мы же не знаем, кто этого Ибрагима к тебе прислал. Может, главный у них не узбек, а какой-нибудь наш головорез.

— Или араб богатый, да. А арабу вот делать нечего, как за нами гоняться или киллеров подсылать.

— Но это ведь не дело. Ты понимаешь, что это не дело? Тебя могут убить, меня, ребенка. Вероятность даже маленькая — это все равно ужас. Ужас ужасный. И вот скажи мне теперь, что делать. Что я должна делать?

— Можем разделиться, — Гаврилов вспотел. — Если они реально будут охотиться, то за мной, не за вами.

— Почему не за нами? Картину я отдала, я директор музея, ты у них прикованный лежал, ты вне подозрений. Меня они убьют, — она вдруг заплакала.

Ему сказать было нечего, а тоже плакать — хотелось, но смог сдержаться. Обнял жену.

— Доедем до Нормандии и будем думать, сейчас-то в горячке.

— А что в Нормандии придумаешь? — всхлипнула Валентина. — Там поменяется что-то?

— Идеи приходят неожиданно, — неуверенно ответил Гаврилов. — Придет.

— Не придет! — закричала жена и снова брызнули слезы. Гаврилов склонен был с ней согласиться, но что это значило на практике? Хоть иди и топись в Сене. Он это мысленно себе сказал, получилось «в сене», представил себя падающим в огромный стог, стало смешно.

— Знаешь что? — она вдруг обрадованно заглянула ему в глаза. — Можно связаться с французской прессой, да или с голландской, там тебя помнят, это надежнее. И все рассказать. И про похищение, и про подмену. Ну и не возвращаться, видимо. Найдем здесь что-нибудь. В Лувр уборщицей устроюсь, — улыбнулась.

Мелькнула мысль — что за бред, потом подумал — но других-то идей все равно нет. Еще раз обнял жену:

— Ты знаешь, а мне нравится. Огласка спасает, я согласен. Но сначала отдохнем, дом-то уже арендован, деньги заплачены, отоспимся хоть.

— Хорошо, — она уже не плакала, надежда вернулась.

Над Ташкентом в ту минуту вставало солнце. Ибрагим не спал, посмотрел на телефон — зеленая точка так и пульсировала посреди седьмого округа Парижа.

Глава 41

(1989)

В дверь мастерской постучали.

— Заходи, дорогой, — прокричал Антонин Свешников, не шевельнувшись, впрочем, на вершине своей стремянки. Стоял, вытирая руки ветошью, с сожалением отвел взгляд от почти законченной работы, обернулся к двери — Савва Богородицкий уже зашел, стоял в дверях, потешно раскрыв рот, смотрел на холст снизу вверх.

— Это ж надо, Антонин! — окая сильнее обычного, гость шагнул к стене, затянутой новым холстом. — Русский гений, Боженькой поцелованный. Спасибо тебе, спасибо.

— «Русская мистерия», — важно объяснил Свешников, спускаясь навстречу поэту. Переложил тряпку в левую руку, правой пожал руку поэта. — Нравится?

— О тебе нельзя говорить в таких категориях, — серьезно сказал Богородицкий. — Ты не можешь нравиться или нет, нам остается только жить в твоем присутствии.

— Ладно-ладно, посмотрим, как оценит народ в Манеже, — Свешников сделал шаг назад и еще раз посмотрел на свое творение. — Архитектора видишь?

— Да уж, — Свешников посмотрел на оскаленный рот Гитлера, стоящего против Ленина, у которого оскал был заметно более зверским, Гитлер получился симпатичнее.

— Тут уж ничего нового, — Свешников кивнул, проводя гостя к креслам, поставленным так, чтобы и сидя можно было любоваться гигантской картиной. — Народу понравится, а глазаны и носаны так и будут орать — фашизм, погром, охотнорядец, вандеец. Ну мы-то с тобой к этому привычные, да?

— Так ли уж неправ был архитектор? — подмигнул Богородицкий и оба захохотали.

— Я действительно привык, — вздохнул художник. — Вот квадратики черные рисовать это да, им нравится. А когда душу русскую, сразу начинают — маловысокохудожественно.

Гость шагнул к стене, затянутой новым холстом. –

Русский гений, Боженькой поцелованный.

— В литературе, ты знаешь, все так же. Соберутся Гельманы да Шатровы, ну и пилят — я у них знаешь кто? Мужиковствующий. А на телевидение вообще хода нет. У Сталина был один Левитан, а теперь в Останкино целый табун левитаночек, и двигают только своих, русским вход воспрещен.

— Но мы-то знаем, что правда за нами, — Свешников наклонился и вытащил из стопки книг и журналов, лежавшей на полу, увесистый альбом. Смотри — «Красота, остановленная на лету», это ж надо. Мало им Малевича в Третьяковке, они в Узбекистане клад нашли, и смотри как двигают теперь, навязывают.

— Ну-ка ну-ка, — Богродицкий заинтересовался силуэтом быка на обложке. — Ты не поверишь, мне эту картинку один фарцовщик лет десять назад хотел подсунуть. Знакомый фарцовщик, я у него, — показал палец с перстнем, — этот червончик однажды даже купил, ну и по иконам, конечно, общие дела имели, он иконами промышлял. Посадили его, хотя должен бы выйти уже. Сейчас их время, торгашей.

— А что за бык? — Свешников тоже заинтересовался, рассматривал картину на обложке. — Мазня, конечно, — но сам вдруг почувствовал, что голос его звучит неуверенно. Вообще-то совсем не мазня, что-то есть в этом быке, берет за душу. Глаза? Два черных кружочка, ни зрачков, ни век, ни ресниц, но смотрят прямо в душу. У Свешникова это было самое слабое место — глаза. Прорисовывал радужку до мельчайших деталей, и сам видел — неживые получаются, не смотрят, не видят. Что ни делал — с глазами беда. Потому и перешел на огромные полотна наподобие фотоколлажей, тут-то можно объяснить, что искусство условно, даже если на холсте исторические личности. Поднял взгляд и загрустил — пустоглазый Гитлер смотрел на пустоглазого Ленина.

— А не знаю я. Написано Лысенко, но я кроме того академика никаких Лысенок не помню. Расстреляли при сталинизме, наверное, как всех их.

— Наверное, расстреляли, — глухо согласился художник. Вообще неплохо было бы слетать в Узбекистан, посмотреть на быка поближе. Может, получится понять про глаза. И про душу.

Глава 42

Из Парижа выехали утром. Дорога пустая, погода хорошая. Стереосистему Валентина подключила по блютусу к телефону, в машине играло: