Я проверил перевозку с животным, сверил его с документами – всё выглядело приличным, легальным и настолько скучным, что даже галактическая бюрократия могла бы уснуть. Затем подошёл к биосканеру на таможне.
Если честно, я уже мысленно строил планы на остаток дня, когда вернусь после доставки: кофе, пара клиентов с обожравшимися растениями-хищниками, может – приятная переписка об оплате штрафе. Но Вселенная, как обычно, решила, что я слишком расслабился, и пора вмешаться.
Биосканер вспыхнул так ярко, будто захотел уверенно заявить: «Смотри на меня, приоритет событий!»
Сигнал был не просто красным – это был тот оттенок паники, который используют чайники, когда вода уже кипит, но хозяйка забыла о них минут на двадцать.
Сирена завыла. На экране всплыло сообщение – крупное, радостно-угрожающее, как праздничный плакат на похоронах: «ОБЪЕКТ КАТЕГОРИИ BIO–Ω. ПЕРЕВОЗКА ЗАПРЕЩЕНА. ПРИОРИТЕТ ЗАХВАТА – МАКСИМАЛЬНЫЙ».
Я моргнул. Закрыл глаза. Открыл снова. Нет, не исчезло. Жаль.
– Восхитительно, – сказал я. – Просто мечта. Обожаю, когда меня обвиняют в особо тяжких нарушениях до того, как я выпил кофе.
Игуана в ящике вспыхнула тревожно-фиолетовым – аккурат в тон моим внутренним крикам.
– Только не ты, – прошипел я. – Паника – моя официальная должность в этой команде. Ты – просто симпатичная биологическая проблема.
По коридору уже слышался топот – тот самый, который принадлежит людям, уверенным, что без их участия мир рухнет, хотя на самом деле рухнул бы быстрее из-за них.
Я стоял посреди таможенного сектора, держа светящуюся рептилию, а вселенная ехидно шептала: «Запоминай момент, Генри. Он войдёт в твою биографию – в раздел, который обычно начинается словами: а дальше всё покатилось к чертям». И, как человек с опытом, я знал: она права.
ГЛАВА 2, где Генри знакомится с бюрократией, охране становится скучно, а судьба решает, что мафия – это ещё мягкий старт
Сирена орала так, будто я собирался взорвать половину космодрома. Люди в форме уже бежали ко мне, и, если бы они были хоть чуть компетентнее, их лица выражали бы профессиональную твёрдость. Но нет – первое выражение было: «О, наконец-то что-то интересное». Второе – «Нужно выглядеть серьёзно, иначе придётся снова оформлять отчёты о бездействии».
Один из них, высокий, как лишённый смысла архитектурный объект, остановился передо мной и ткнул пальцем в контейнер с ящером, будто пытался просверлить его взглядом.
– Назовите имя, – сказал он, явно готовясь записать что-то длинное и позорное.
Я уже чувствовал знакомую боль внутри черепа – тот постоянный холодок, который возникает при приближении к собственному официальному полному имени, как прыжок в ледяную воду.
– Генри, – сказал я.
– Полностью, – упрямо повторил офицер.
– Ген. Ри.
Он нахмурился.
– В протоколе должны быть все ваши официальные данные.
– Я понимаю. Но если вы начнёте их читать вслух, система посчитает это попыткой саботажа, потому что такой объём букв угрожает психическому здоровью присутствующих.
Он моргнул, и мне даже показалось: вот сейчас – вот сейчас – он засмеётся. Но нет. Система космодрома выводит людей с одним выражением лица – серо-заботливым, с претензией на драму.
– Протокол требует идентификации.
– А я требую кофе. Но вы же не предлагаете его.
– Вы задержаны.
– Ну конечно, – кивнул я. – Кто бы сомневался.
Меня развернули, надели фиксирующие наручники – и только тогда контейнер с животным тихо трепыхнулся, будто ему стало скучно без внимания. Ящер вспыхнул бледно-голубым. Спокойным. Невинным. Настолько милым, что любой психиатр признал бы это формой агрессивной манипуляции.
– С ним осторожно, – сказал я. – Он реагирует на эмоциональные всплески.
Офицер смерил меня взглядом:
– Вы тоже?
– Если на меня кричать – да.
Меня потащили в коридор. Коридоры космодрома – это длинные кишки металла, по которым бродят одинаково раздражённые люди и одинаково потерянные туристы. Мы прошли через три шлюза, два сканера и одного робота, который громко требовал оплатить несуществующий налог на обувь, прежде чем отправить меня в комнату допросов.
Комната выглядела так, будто дизайнер вдохновлялся фильмами, где судьбы Вселенной решаются под холодным светом и тиканьем часов. Только часов не было. Даже это роскошь.
Офицер поставил контейнер с ящером на стол. Он аккуратно открыл крышку – и тот, словно осознавая драму, сделал единственное, что могло усугубить ситуацию: мягко, по-театральному, чихнул.
Сканер над дверью сменил цвет с жёлтого на красный.
На панели загорелась надпись: «БИО-Ω: РЕАКЦИЯ. ПРИНУДИТЕЛЬНАЯ СИСТЕМНАЯ ФИКСАЦИЯ».
– Вы уверены, что его можно здесь держать? – осторожно спросил второй офицер.
Первый фыркнул:
– Он маленький.
Я усмехнулся:
– Маленький – это космокроль. Этот – юридическая ловушка с лапками.
Первый снова проигнорировал меня и подключил терминал.
– Согласно автоматической классификации, данный биологический объект относится к запрещённой категории. Перемещение, транспортировка, коммерческое взаимодействие, продажа, попытка уклонения, попытка скрытия материала…
– Я умоляю, – прервал я, – не зачитывайте всё. Я уже чувствую, как моя душа пакует чемоданы и собирается уехать.
Он продолжил, будто меня не существовало. Я сел и облокотился на спинку стула. Это было начало. Очень плохое, абсурдное, официально задокументированное начало.
– Кто передал вам животное? – спросил офицер после пяти минут монотонного чтения.
– Знакомый.
– Имя?
– Не могу сказать.
– Почему?
– Потому что оно звучит менее глупо, чем моё, и я ревную.
Второй офицер тихо хрюкнул от смеха. Первый бросил на него взгляд, способный остановить биологические процессы.
– Вам грозит обвинение в незаконной транспортировке объекта класса «Ω», – сообщил он. – Это категория особо опасных биологических единиц.
– Он размером с бутерброд.
– Он представляет угрозу.
– Только вашей нервной системе.
Я посмотрел на ящера. Он удовлетворённо моргал и светился мягким зелёным, как довольная кошка. Вообще, если бы мне дали выбор между общением с такими существами и людьми – я бы давно жил в окружении зверья. Но жизнь любит пинать тех, кто старается жить спокойно.
Дверь открылась, и вошёл новый персонаж. Форма уже не охранника – строгая, с серебряной эмблемой. МСОБ. Межгалактическая служба охраны биообъектов. Люди, у которых чувство юмора удаляется хирургически при приёме на должность.
– Я – инспектор Дрейк. – Он показал удостоверение так быстро, будто боялся, что я его запомню. – Вы являетесь носителем контрабандного биообъекта класса «Ω». Вы понимаете уровень обвинений?
– Только если вы объясните нормальным языком.
Он сел напротив, посмотрел на ящера, потом на меня.
– Вы понимаете, что этот вид запрещён к перевозке? Что единственный зафиксированный взрослый экземпляр находится под охраной сенатского реестра?
– Как интересно, – сказал я. – Значит, я теперь? Что – преступник? Экстремист? Или, может, фигурант международного дела о нелегальном ящеродействии?
Инспектор не реагировал. Конечно. У таких людей нет нервов. Только протокол.
– Этот вид, – начал он, – способен выделять биогенный реактив. Слёзы, содержащие специфический белковый состав. Он действует как усилитель вербальной искренности. Не афродизиак. Не токсин. Но…
– Не продолжайте, – устало сказал я. – Иначе прозвучит, будто я собирался транспортировать живую машину для выбивания признаний.
– А вы собирались?
– Я собирался оплатить электричество. И штрафы!
Тишина. Робкая, как попытка здравого смысла нарушить сценарий.
– Кто вам передал объект? – снова спросил инспектор.
– Человек, который обещал, что всё будет просто.
– Но не было.
– Я удивляюсь, что вы это поняли.
