Нолин. Фарилэйн - Салливан Майкл Дж.

Амикус сложил руки на груди, как будто отрицая и все еще не веря.

– Амикус, Роан была моей тетушкой. Не сестрой матери по крови, но почти. Эта женщина научила меня читать.

Амикус удивленно изогнул бровь.

– Все еще не веришь? – спросил Нолин и пожал плечами. – Я давно понял, что люди – и человек, и фрэй – терпеть не могут, когда их давние убеждения оспариваются фактами, даже если речь идет о каких-то глупостях. Как только что-то укоренится у тебя в голове, оно совьет там гнездо. И его будет тяжело сместить. – Нолин пригубил пиво. Второй глоток на вкус оказался лучше первого. – Никому не нравится признавать свою неправоту, даже если всего-то нужно согласиться с тем, что сказал кто-то другой.

– Постойте-ка… – Амикус задумался. – Так вот что произошло между вами и Сефрин? Вы упорствовали в каких-то глупостях?

Нолин, едва вернувшийся в мир солнца и воздуха из глубин физических страданий, все еще не обрел должной ясности ума, так что ему показалось, будто он что-то упустил.

– Что? Как ты до этого додумался? Мы же обсуждали Роан.

– А потом вы завели разговор о том, как иной раз люди ведут себя глупо и упрямо. Похоже, вы и раньше об этом думали, иначе какой смысл… Может, вы чувствуете себя в чем-то виноватым?

– И ты решил, что речь идет о моих отношениях с Сефрин?

Амикус прищурился, разглядывая принца.

– Ага. У Райли есть девушка в Вернесе. Она любит его, а он ее – нет. Джарел оставил девушку, которую любит с детства, чтобы вступить в легион. Миф хвастает, что его ждет целая куча девиц, а Клякса, хотите верьте, хотите нет, женат. Даже Эверетт сохнет по девушке с соседней фермы. Я прослужил с ними годы, но, честно, не могу назвать имени ни одной из этих женщин. Вас я знаю всего восемь дней, а вы уже так часто упоминали Сефрин, что мне кажется, будто я ее давно знаю. Обычно причин такого поведения только две: любовь и чувство вины. Учитывая, что бóльшую часть этих восьми дней мы сражались или спасались бегством, а в такие моменты обычно не делятся личными переживаниями, думаю, тут и то и другое.

– Ты сделал много выводов, основываясь лишь на упоминании имени.

– Не только. Еще на том, каким тоном вы о ней говорите, что при этом выражают ваши глаза. Отец научил меня читать язык тела. Чертовски полезно в схватке. – Амикус ухмыльнулся. – Так что случилось?

– О чем ты? – Нолин проглотил остаток пива и уставился на дно пустой чашки.

– Между вами и вашей девчонкой.

– Девчонкой? – Нолин закатил глаза. – Ох, ей бы это понравилось. Сефрин восемьсот сорок девять лет и четыре месяца. Сомневаюсь, что слово «девчонка» ей подходит.

– Вот видите. Гарантирую, что ни Джарел, ни Эверетт, ни Райли не смогли бы сказать, сколько лет и месяцев прожили их женщины. Вряд ли Клякса вообще знает, когда у его жены день рождения. Рассказывайте. Что произошло?

– Ты не видишь, что я страдаю от морской болезни? Отец научил тебя никогда не проявлять сочувствия?

– Ох… все настолько плохо? Видимо, вы совершили нечто поистине ужасное. Она застала вас с другой женщиной?

– Нет.

Нолин посмотрел на пустую чашку и нахмурился, как будто она его предала.

– Около года назад мы поругались и с тех пор не виделись.

– Почему?

– Она хотела, чтобы я был кем-то, кем не являюсь. Она – председатель Имперского совета. На протяжении многих поколений пытается улучшить жизнь людей, подвластных моему отцу, но он отказывается слушать предложения совета. Он обещал их выслушать, и первый министр якобы передает ему их, но с тех пор изменилось так мало, что она убеждена, что ей лгали. Она попросила меня поговорить с отцом. Сефрин хотела, чтобы я убедил его прийти на заседание совета. Я отказался.

– Так я и думал, – улыбнулся Амикус.

Он теперь часто улыбался, отчего Нолин чувствовал, будто проигрывает состязание. Он не мог объяснить, почему их беседа казалась ему соревнованием. Хотя с Амикусом все напоминало битву.

Нолин отодвинулся от борта и грозно уставился на первого.

– Что ты имеешь в виду?

– Да просто… когда вы раньше рассказывали про гражданскую хартию, вы упомянули, что оба тогда много выпили. И что потом вам стало казаться, что это плохая идея.

– Вовсе нет. Идея отличная. Проблема в том, что она попросила меня поговорить с отцом. Она не знала – и до сих пор не знает, – что отец ненавидит меня. И всегда ненавидел.

– И вы не хотите, чтобы она узнала, что вы его боитесь, так?

– А ты тот еще мерзавец… – пробормотал Нолин.

– А чего вы ожидали? Я зарабатываю на жизнь убийством.

На борту имперского военного корабля «Передовой» не было отдельных помещений, ни единой кровати, гамака или сундука, так что личные вещи засунули в трехфутовый проем над гальюном гребцов на верхней палубе. Каждую ночь с помощью крепкого каната корабль подтягивали к берегу, чтобы команда могла выспаться. Матросы и гребцы с одной палубы выполняли тяжелую работу, подводя корабль к берегу, но обеспечить безопасное место для этого должны были солдаты. На Эстее это было нетрудно, поскольку там имелись известные легкопроходимые места, достаточно глубокие, чтобы подойти к берегу на лодке. Но когда «Передовой» вышел в море, процесс выхода на берег усложнился: в открытом море невозможно было понять, какие именно опасности поджидали их на суше. Мудрость подсказывала, что место для высадки нужно проверить, прежде чем корабль начнет маневрировать. Проверяющим предстояло решить, хотят ли они плыть с тридцатью фунтами снаряжения или угодить в возможную засаду с одним лишь мечом.

На лицах корабельных солдат, обсуждавших, какую часть доспеха лучше оставить, отражался страх. Выбор – игра случая. Либо они утонут под весом металла, либо их убьют в его отсутствие, либо им предстоит всего лишь неудобное, мучительное купание.

Амикус избавил их от этой проблемы, вызвавшись добровольцем для выполнения опасного задания, а также предложив взять с собой кое-кого из Седьмой Сикарии. Он выбрал Райли Глота, Азурию Мифа и Джарела ДеМардефельда, каждый из которых решил плыть к берегу в одной набедренной повязке и только с одним мечом. Амикус и вовсе взял кинжал.

– Ты уверен? – спросил Нолин, пока первый раздевался.

Амикус улыбнулся.

– А что? Будет весело.

Его глаза горели причудливым огнем, как и глаза тех, кто готовился к заплыву вместе с ним. Бойцы Седьмой Сикарии были не из тех, кому нравится бездельничать на палубе и смотреть, как мимо проплывает берег. Это они любили так же, как чай. Эти люди хлестали хохуру прямо из рога и рычали, ощутив жжение.

– Окажете мне честь присмотреть за моим оружием, сэр? – спросил Амикус, сунув кинжал в самодельные ножны на запястье. – Оно… очень важно для меня.

Нолин кивнул. На теле Амикуса он заметил татуировку. В легионе отметки на коже не считались чем-то необычным. Нередко можно было заметить изображение меча, кулака, розы или, может, терний, оплетавших предплечье. Чаще всего встречалась эмблема легиона. Но на теле Амикуса был изображен не знаменитый кабан Седьмого – у него была всего одна татуировка, непрерывное кольцо рун по всему телу на уровне груди.

Нолин не отводил взгляда от татуировки, пока все четверо не нырнули с борта корабля. На посту остался только костяк экипажа, не дававший «Передовому» подойти слишком близко к высоким волнам; остальные сгрудились возле планшира и смотрели, как четыре обнаженные спины, блестевшие в лучах заходящего солнца, вырывались из темно-синей воды, словно дельфины, а потом достигли пенящихся барашков и позволили им отнести себя к берегу. Наблюдая за ними с безопасной палубы вместе с Кляксой и Мирком, Нолин видел, как им весело плыть, и жалел, что не отправился с ними.

«Сын императора… теперь он один из них».

Это не так. Получив при рождении чуть ли не бессмертие и незаслуженное престижное положение, Нолин по-настоящему не смог бы стать одним из них и очень об этом сожалел. Любой приходил в этот мир невинным, как Эверетт, но время все выжигало, а его пламя горело уже почти тысячелетие. Он любил друзей и потерял их больше, чем мог вспомнить их имен. Они появлялись и исчезали быстро и регулярно, как листва на деревьях. Он знал, что мог бы полюбить этих похожих на дельфинов людей, состязавшихся друг с другом в воде и понапрасну тративших воздух, громко подтрунивающих друг над другом, хотя на берегу их, возможно, поджидала опасность. И даже смерть. Он мог бы полюбить их, как любил саму жизнь, так как они и были жизнью – такой, какой она должна быть: быстрой и яркой, беззаботной и отважной. Они напоминали падающие звезды, искры костра, первое прикосновение и последний поцелуй. Мимолетные минуты красоты, чья быстротечная природа делала их тем более удивительными.