— Давление, — сказала она медсестре.
— Восемьдесят пять на пятьдесят, — ответила та, глядя на тонометр. — Было сто десять.
Живот под ладонью Изотовой напрягся. Это было видно даже отсюда: мышцы, которые полчаса назад продавливались до позвоночника, теперь встали доской. Лежал он обезболенный, спокойный, серый, с падающим давлением и напрягающимся животом.
Понимая, что это значит, я повторил диагностику.
Диагностика завершена.
Объект: Лапин Илья Степанович, 71 год.
Основные показатели: температура 36,1 °C, ЧСС 126, АД 85/50, ЧДД 28.
Обнаружены аномалии:
— Нарастающая ишемия тонкой кишки на фоне сохраняющейся окклюзии верхней брыжеечной артерии.
— Артериальная гипотензия, гипоперфузия.
— Фибрилляция предсердий, тахисистолическая форма.
— Он под себя сходил, — сказала медсестра растерянно, приподняв одеяло. — С кровью.
Изотова выпрямилась.
— Никуда он не поедет, — сказала она, не повышая голоса и ни с кем не советуясь. — Не доедет. Отмените машину. Срочно готовьте операционную. Зонд и мочевой катетер поставим уже на столе. Йошкар-Оле передайте: транспортировать не можем, оперируем здесь, сосудистого прошу на телефон, и место в реанимации пусть держат — переведем, как только можно будет везти.
Чугуев открыл было рот.
— А машина? Машина же едет… — начал Иванов.
Договорить он не успел. Изотова уже вышла в коридор и на ходу спрашивала у кого-то, где Фролова и кто сегодня у аппарата. Ответа я не разобрал, но поняла его, видимо, не только она, потому что Самарцев, все это время простоявший у двери приемного, отделился от стены.
— Казанцев с утра сопровождает тяжелого в Йошкар-Олу, дежурный анестезиолог уехал с ним, — сказал Самарцев. — Я у постовой уже выяснил. Больше некому.
— Николай Борисович, — окликнула его Изотова из коридора. — Наркоз дадите?
— Дам, — ответил Самарцев и, не прибавив ни слова, пошел за ней.
Я догнал ее у дверей операционного блока.
— Елизавета Петровна, — сказал я. — Если это эмбол в стволе, кишку надо не резать, а открывать артерию и доставать его. С катетерной эмболэктомией я справлюсь. Опыт есть. Фогарти в больнице найдется?
Она остановилась.
Я запустил эмпатический модуль.
Эмоциональное сканирование завершено.
Сосредоточенность напряженная: 94%.
Тревога: 79%.
Решимость: 86%.
Маркеры: взгляд на дверь операционного блока, короткие ответы, ускоренное дыхание.
— Есть, — сказала она после паузы. — Набор с прошлогодней закупки, я его ни разу не вскрывала. Открываю я, Сергей Николаевич. Пока не увижу, что там, я не знаю, нужны ли вы мне: если заворот или ущемление — это моя работа. Если сосуды — позову. Оставайтесь пока у двери.
— Останусь, — сказал я.
И она скрылась за дверью. А я остался. Потому что Изотова шла на лапаротомию, на свою территорию, и хотела сначала увидеть, с чем встретится там внутри. Только вот я знал диагноз еще в приемном. Система могла дать мне и карту сосудов, хоть на топографическую визуализацию и уходило слишком много сил. Я приберегу это на случай, если она позовет. Ломиться же в операционную, куда тебя попросили пока не входить, — значит, спровоцировать скандал, а скандал у стола отнимет у водителя время, которого у него и так больше нет.
Часы в операционном блоке показывали десять минут шестого.
К дверям следом за мной подтянулись остальные: Щукин со своей неизменной тетрадью, Наиль с планшетом, Иванов, Чугуев и Бурштейн. Никто не сел.
— Сергей Николаевич, — сказал Чугуев, — продолжать сейчас, очевидно, нет смысла. Мы подождем.
— Подождем, — согласился я.
Ждали молча. Щукин закрыл тетрадь и больше ее не открывал. Наиль что-то печатал в планшете, потом перестал.
— Нельзя было человека весь день в машине держать, без обеда, — пробормотал Иванов, ни к кому не обращаясь.
Ему никто не ответил.
Глядя на дверь операционной, я пытался представить, что Изотова там обнаружит. Разрез пройдет по средней линии. Тонкая кишка, которая должна быть розовой и живой, окажется темной и неподвижной. Пульса на брыжейке не будет. Если тромб сидит высоко, в стволе артерии, то темной будет почти вся тонкая кишка, а если ниже, в ветвях, то часть.
Дальше по-хорошему нужно вернуть кровь: убрать пробку из артерии, а потом уже смотреть, что умерло по-настоящему, а что просто задыхается. Так лечат эту болезнь везде, где есть кому лезть в артерию. В Морках это сделать было некому, и хирург, у которого под руками умирает кишка и нет ни сосудиста, ни ангиографа, делает то, что умеет: убирает явно погибшее. Если погибшего много, останется мало. Настолько мало, что человек потом надолго, а может, и навсегда сядет на питание через вену. Если вообще доживет до этого питания. Вот только сможет ли Изотова сама открыть артерию? А если нет, то хватит ли благоразумия принять помощь от человека, которого она считает своим заклятым врагом?
В пять пятнадцать из блока вышла санитарка с пустым лотком и, увидев нас, сказала, что пациента пока готовят, давление плохое.
В коридоре стало еще тише, потому что за той дверью оперировали не незнакомца, а их водителя, который утром вез их из йошкар-олинской гостиницы, и Щукин, по всей вероятности, шутил с ним насчет марийских дорог. Чугуев все-таки сел на стул у стены и положил обе руки на колени, с такой силой сплетя пальца, что аж костяшки побелели.
— Что с ним, Сергей Николаевич? — спросил Бурштейн. — Если по-простому.
— Тромб закрыл артерию, которая кормит кишечник, — пояснил я. — Кишка без крови живет несколько часов, потом умирает. Сейчас Елизавета Петровна смотрит, сколько успело умереть.
— Это лечится? — спросил Щукин.
— Если успеть, — ответил я.
В половине шестого дверь блока открылась, и в шлюз вышла Изотова. Халат у нее спереди был в крови до пояса, перчатки она держала перед собой, не касаясь ничего, и маску не опустила.
— Сергей Николаевич, — сказала она через маску, часто дыша. — Эмболия верхней брыжеечной. Только что открыла, заворота нет, ущемления нет. Почти вся тонкая кишка багровая, пульса на брыжейке нет ниже корня. Живого сантиметров сорок в начале и толстая. Самарцев давление пока держит, но ненадолго.
Изотова помолчала, потом выпалила дрожащим голосом:
— Я не умею делать такую эмболэктомию, Сергей Николаевич. Мне нужны ваши руки.
Конец четырнадцатой книги
