Сразу ударил в нос запах недавнего банкета – кислота от разлитого вина, неприятный аромат блевотины и гнилость испорченных продуктов. В доме не топили, но температура была намного выше, чем на улице, где стоял лёгкий мороз. Толстые стены хранили тепло.
Терещенко включил фонарь.
– Тщательно вытерли ноги! Возможно, придётся сматываться, скрыв следы пребывания, – предупредил Громов, но его не послушал Рекс.
Пёс не только не почистил лапы, но упорно тянул к лестнице, ведущей вниз. Она заканчивалась дверью в подвальное помещение, запертой на засов. Из‑за неё доносились непонятные звуки, видимо, услышанные собакой ещё с улицы. Рекс залился лаем, не угрожающим, а набатным, словно пытался сообщить нечто важное, но в собачьем языке нет подходящих слов.
Когда открыли, в луче фонаря открылась омерзительная картина. Даже пёс заткнулся. У дальней стены в довольно холодном помещении сидела женщина, одна её рука милицейскими наручниками была пристёгнута к трубе. Слабо кашляла, прикрылась рукой от света. Остро пахло мочой. Возможно, бедняга дула под себя.
– Оставьте меня в покое, уроды… Дайте спокойно умереть…
– Прокуратура СССР. Вам более ничто не грозит, – успокоил её Леонид, не менее остальных ошарашенный увиденным. – Айварс, пригласи понятых в подвал, пусть тоже увидят. У кого есть ключи от наручников?
Всё пришло в движение. Через пару минут пострадавшая уже сидела в «волге», где в салон дул тёплый воздух от включённого мотора, и даже педантичный латыш ни слова не проронил по поводу запахов и грязи, человек – не собака. Она оказалась девушкой 19‑ти лет, довольно приятной внешне, несмотря на измученность.
– Я – Осипова Елена Николаевна 1950 года рождения, студентка второго курса мединститута. Шла домой после занятий… остановился «москвич», из него высунулся Шурик Мазин, мой однокурсник. Говорит: садись – подвезу. Но я знала, он к девушкам грязно относится, стала уходить. Меня догнал второй, выше ростом, крепкий такой. Потом узнала, его зовут Антон. Вдвоём запихали меня, привезли сюда. Развлекались со мной… как хотели. А я ещё девушкой была… Мрази!
Айварс торопливо строчил ручкой, заполняя бланк – прямо на папке, брошенной на колени. Леонид и Громов сидели рядом.
– Потом Мазин говорит: сейчас отвезём тебя домой, но чтоб никому, поняла? А я злая была. Сказала: знаю, кто твой отец. Поэтому поеду сразу в Москву. Буду жаловаться самому Гагарину. Он смеётся: кто тебе поверит, шалава? А Антон говорит: нет, не надо неприятностей нашим родителям. Хватит. Он пристегнул меня наручниками к трубе. Оставили банку с водой, она уже кончилась…
– Ловкнис, если без риска, за сколько доедешь до Москвы? – спросил Громов. – Её срочно нужно в больницу. Кашляет, наверняка подхватила пневмонию. И могла почки застудить на каменном полу.
– Но в Калининскую областную нельзя… Если сказать в приёмном, что случилось, они немедленно оповестят дежурку, Рогач и Мазин немедленно узнают, – догадался Леонид. – А стеречь потерпевшую у нас людей мало.
– За час доеду до Клина. Там наверняка есть больница. Перв‑вую помощь окажут. Потом можно и в Склиф.
– Правильно, Айварс. Дуй! Мы с Лёней дожмём поганцев. Только распишись под протоколом и отдай его мне. Не забудь изъять её нижнее бельё со следами спермы и образцы микрочастиц из паховой области. Осмотр гинеколога о дефлорации. Леночка, они использовали презерватив? Простите, что задаю такой вопрос.
– Мазин – да. Который Антон, он всё в меня… Вдруг забеременела?
Она всхлипнула, но слёзы не катились – обезвоживание. Леонид, хлопнув себя по голове за недогадливость, метнулся в дом принести воды.
Айварс дал по газам уже через 5 минут, остальная группа задержалась, Громов сам дооформил протокол обыска, но дал подписать его Леониду. В числе прочего на даче нашлось много интересного: порнографические карты и пачка фотографий оргий. «Золотые мальчики» не только развлекались с девушками, нравилось это им или нет, но и снимали на память. Очень пригодится!
Один снимок Громов вертел в руках с минуту.
– Айварс показывал мне прекращённое уголовное дело. Там фото потерпевшей. Молодые насильники отрицали факт полового акта, и, естественно, в постановлении – недоказанность. А тут Александр Мазин держит девушку за руки, Антон Рогач её сношает.
– Сергей Михайлович! Правильно было бы прямо сейчас ехать на квартиру Рогачей и брать молодого негодяя тёплым. Студента Шурика – тоже. Но доказательства генеральского покровительства слабые. Наскребём только свидетельские показания, как он давил на следователей или оперов, но всё это выльется максимум в лишение звания и увольнение из органов.
– Не посадили милиционера – день прошёл зря? – зло усмехнулся Громов. – Ты предлагаешь медлить?
– Именно. Пока не трогать молодых подонков. Дождаться реакции Мазина‑старшего, у него уже два состава доказаны – пособничество в виде укрывательства и злоупотребление служебным положением. Пакуем? Или нужно согласование в ЦК?
– Тут работает принцип «победителей не судят». Ты же слышал запись угроз Мазина прокурору Сухорукову. Если эта запись попадёт в ЦК, кто посмеет нас упрекнуть за арест этой сволочи? Я дам санкцию. Ладно… Твоё предложение очень рискованное, но поступим так. Ждём реакции Мазина, закрываем его. Потом младшего – Александра. Генерал поймёт, что следующие – они с отпрыском. Там попробуем его поймать на горячем. Но что он выкинет…
– Я не трус, но я боюсь. Как Юрий Никулин в «Бриллиантовой руке». Тогда, Сергей Михайлович, заканчиваем обыск и спокойно едем к себе.
Громов выразительно похлопал себя по лбу.
– Ты чем думаешь? Прости, всё забываю, что ты – на 99 процентов мент, и лишь на процент прокурорский работник. Это – место преступления. Значит, пишем протокол осмотра места происшествия. Тащи свой чемоданчик с криминалистическими приблудами.
– Так он с «волгой» уехал…
– Всё не слава Богу, товарищ милиционер. Ладно, осмотрим так. Опечатаем, в случае чего – повторно осмотрим. Спрошу у Терещенко, может, у разведчиков хотя бы фотоаппарат имеется.
В Калинин на базу они вернулись лишь около 5 утра. Две женщины не возражали. Увидев, что пара молодых наглецов сделала с Осиповой, обе горели жаждой возмездия.
Отдохнули всего пару часов и к 9−00 прибыли в прокуратуру области, до этого заскочив в РОВД – забрать у Максима материал по заявлению о пропаже студентки, тот как раз набирал маму потерпевшей, чтоб сообщить: всё в порядке… Ну, почти. Главное – жива.
Леонид переступил порог приёмной одновременно с секретаршей Сухорукова, сам прокурор чуть задержался, телефоны уже трезвонили. Она подняла трубку.
– Нет. Валентин Гаврилович отсутствует, здесь товарищи из Прокуратуры СССР, – женщина страдальчески глянула на Громова и Воронова, услышанное в трубку отнюдь не доставляло ей радости. – Будете говорить с товарищем Мазиным?
– Будем, – благодушно согласился Громов. – Но не по телефону. Если хочет – пусть едет сюда. Обождём.
Секретарша перетерпела очередной вал партийно‑начальственного возмущения, потом положила трубку.
– Приедет, – сказала коротко.
В этот момент в коридоре раздался шум, ввалился Айварс, поспевший из Клина.
– Всё сделал. Девушку госпитализировали. Переохлаждение, пневмония, но жизнь вне опасности. Гинеколог осмотрит, потом метнусь за док‑кументами.
– Ты ночь не спал! Дуй на базу и отдыхай до обеда, – велел Громов, но следователь не послушался.
– И пропустить самое интересное? Мазин звонил? Это его крики были слышны, ещё пока по коридору шёл? Тогда остаюсь. Не впер‑рвой.
Первый секретарь прибыл примерно через час и с помпой – с двумя помощниками и зачем‑то парой милиционеров по форме. Вёл себя так, будто сам Гагарин и Генеральный прокурор выписали ему индульгенцию на любые выходки.
Поскольку Сухоруков благоразумно не вышел на службу, видимо, внял совету и «заболел», Громов молча сидел на его месте и воспринимал громы и молнии. Было многолюдно: в кабинете присутствовали четверо сопровождающих партийного божка, Леонид с Айварсом и Терещенко с напарником.
