Этногенез 2. Компиляция (СИ) - Кондратьева Елена

— Да! Все буквы знаю и слов немножко! Правда, ошибаюсь иногда… — поправилась Моника, как честная девочка. — Хотите, я вам свое имя на снегу напишу?

— Нет. Я хочу, чтобы ты написала письмо тому Маурицию, который однажды родится в вашей семье! Напиши и спрячь куда-нибудь, подрастешь — поймешь больше. Напиши, что Московии ему бояться не следует, что только там, далеко на востоке, он найдет и верного друга, и путь к своей цели! А когда соберешься… Ну, когда станешь старенькая, вложи в конверт и фигурку.

— Старенькая?! — Моника расхохоталась. — Пани, это же будет еще совсем-совсем потом!

— Да… — пани погладила девочку по голове и снова вздохнула. — Но ты напиши такое письмо, я тебя очень прошу. Это как в игре: главное, никому ничего не рассказывать.

— Что за игра?

— А вот вырастешь, и узнаешь! Повтори: письмо Маурицию, чтобы смело ехал в Московию, там друг и путь к цели! Иначе ничего не получится! И не забудь передать с письмом предмет!

— Не получится… Предмет… Письмо… — послушно повторяла Моника, снова рассматривая шубу.

— Дочка! — девочка обернулась и увидела спешащую к ней мать. — С кем ты разговаривала?

— Вот с ней! — Моника повернулась назад, но пани уже не было. — Убежала куда-то! У нее шуба, русские соболя! Когда у нас такие будут, мама?

— Когда подрастешь и жениха тебе будем искать, вот как раз к тому времени уже будут! — мать обняла ее. — Что тебе говорила пани? О чем-то спрашивала? Незнакомо мне ее лицо!

— Спросила, как зовут… Больше ни о чем! — хитро улыбаясь, девочка спрятала рыбку в варежку. Мама недавно сказала ей, что у взрослых женщин могут быть свои секреты. Раз так, и у Моники тоже будет хоть один! — Ни о чем не говорили.

— Да как ее зовут-то, знаешь? Эх, ты… Пойдем домой, морозно! — мать потащила ее за собой. — И больше не разговаривай с незнакомцами! Бывают такие, что… Вдруг она колдунья?

— Какая же она колдунья! У колдуньи нос большой и волосы седые, торчат! — Моника засмеялась: ну что за глупости? — А у пани шуба! Гладкая! И еще…

Игрушечная рыбка снова чуть обожгла руку холодом, будто попросила: молчи, не рассказывай обо мне!

— Что еще? — мать помахала рукой кому-то из знакомых.

— Ничего. Больше — ничего!

— Точно? — мать, щурясь на солнце, заглянула Монике в лицо. — Что-то у тебя с глазами… Ладно, дома посмотрим. Я замерзла. Побежали?

— Я быстрей, я быстрей!

И Моника помчалась по белому снегу вперед и вверх, к сияющему солнцу далекой Польши своего детства. Она наверняка добежала бы, но неловко повернулась во сне, и боль в обожженной спине заставила вскрикнуть.

— Пся кревь! — она встала на колени и заскрипела зубами, пережидая приступ.

Спустя минуту боль немного отпустила и Моник смогла припомнить сон, в котором ее называли «Моника». Сон вышел удивительно красочным, ярким. Лица незнакомки припомнить не удалось, но вот ее слова…

— Не помню такого! — проворчала Моник и поднялась на ноги, опять выругавшись: обувь она потеряла при бегстве из горящего города, и вот уже около десяти дней шла по тропическому лесу босиком. Ступни горели не хуже спины. — Да что же это такое?! Куда я иду, куда?

Проклятая девчонка Кристин выстрелила неудачно: пуля ударила в левое плечо и срикошетила от кости. Первое время Моник была уверена, что плечо раздроблено, но, к ее удивлению, это оказалось не так. Да и сама рана была явно неглубокой, хоть рассмотреть ее и не получалось, а попытки ощупать доводили до потери сознания. Во всяком случае, сильного кровотечения не было, а дня три спустя левая рука понемногу начала слушаться. Тем не менее, выстрел Кристин все же мог оказаться смертельным: от сильного удара и боли Моник потеряла сознание и упала в дверях подожженного пиратами дома. Она пришла в себя, когда два испанских солдата тащили ее из горящего жилища за ноги. Опоздай они еще хоть на минуту, она просто надышалась бы дымом до смерти.

— Может, оно и к лучшему бы? Дьявол забери эту дикую страну!

Постанывая от боли, Моник подошла к кустам и пересохшими губами собрала с широких листьев капли утренней влаги. Уже два дня, как не получалось отыскать ручей. Еще немного, и она не сможет идти. На очередном листе оказался паук величиной с ладонь, и женщина отскочила в сторону, снова застонав от боли в распухших ступнях.

— Да, надо было сдохнуть там! Где уже это проклятое море?!

В суматошной, полной огня и перестрелок ночи Моник ушла из Картахены в лес. Остаться значило не просто оказаться в цепких лапах инквизиции, но и получить новые обвинения. Город разграблен и сожжен, кто-то должен за это ответить. У Моник спросили бы, каким образом ее бывшие друзья смогли прорваться сквозь все оборонительные линии, как проникли в цитадель, что за сила им помогала…

— Проклятый дельфин! Может быть, и в самом деле был этот разговор о Мауриции. Но какой к чертям Мауриций! — разговаривая сама с собой, Моник подобрала с земли прихваченную из города шпагу, свое единственное оружие, и продолжила путь. — У нас в семье нет Мауриция… Или он уже родился и ждет моего письма? Нет, не родился, потому что дельфина я получила примерно в 1632 году, а сейчас 1573-й… Что будет раньше: я сойду с ума или меня загрызет какой-нибудь ягуар?

В семье Бенёвских была традиция: когда дети болели, их переставали кормить. Не из жестокости, а потому что верили, что это поможет скорее поправиться. Моник считала это глупым суеверием, хотя слышала в Мадриде о лекарях, что придерживались того же мнения. Так или иначе, она ничего не ела больше десяти дней, но все еще шла. Рука понемногу приходила в порядок, рана на плече не гноилась и не воспалялась, да и поджаренная спина теперь беспокоила все реже. Главной проблемой стали ноги.

Сперва Моник ушла как можно дальше от города, чтобы не попасть под облавы: наверняка в суете разбежались рабы. Поэтому просто шла и шла прочь, не стараясь приблизиться к морю. Там тоже будут искать прежде всего — поврежденный корабль пиратов мог встать на починку в бухте неподалеку. Но теперь, когда все немного улеглось, следовало выйти к берегу, только там можно встретить людей. А без них Моник обречена — сама себя обеспечить пищей женщина оказалась не в состоянии.

— Еще дня три, и сожру вот такого паука… — от омерзения Моник передернула плечами и снова застонала от боли. — Господи, пошли мне одинокого доброго охотника!

От платья мало что осталось: подол она сама пустила на хоть какую-то перевязку, почти все остальное осталось висеть клочками на колючих ветках. Засохшая кровь, грязь, слипшиеся, грязные волосы… Окажись перед ней зеркало, Моник старательно обошла бы его с закрытыми глазами. Ей хотелось лечь, но она гнала и гнала себя на запад. Если идти весь день, то ночью от усталости можно уснуть прямо на земле. Ей прежде и в голову не приходило, как можно замерзнуть в этих вечно теплых краях! Но ночами, после дневного зноя, становилось холодно, мучительно холодно. Хотя в Польше такая ночь считалась бы теплой и нежной.

— Польша, Польша! — зло бормотала она в полубреду, едва перебирая ногами. — Нет для меня больше никакой Польши! Нет никакой Моники Бенёвска, и Мауриция нет! И дельфина тоже нет, будь он проклят… Зачем та ведьма мне его подарила, зачем?!

Тогда, в детстве, Моника никому не рассказала о фигурке. Это была ее собственная маленькая тайна. Хотя кому-то из подружек, кажется, рассказывала… Она не помнила. Так же, как не помнила и этих слов о нерожденном Мауриции, о письме, о Московии и какой-то цели этого Мауриция.

— Я должна об этом подумать! — Моника остановилась, опершись о шпагу, и повторила, обращаясь к внимательно разглядывавшему ее яркому попугаю. — Я должна об этом подумать, если останусь жива! Нерожденный Мауриций — это значит, что та ведьма знала о нем, то есть пришла ко мне из будущего… Зачем?! Нет, не могу думать, пока не поем. Чем ты питаешься, гадина крылатая?! Тут же ничего нет!