Annotation
Первую половину жизни я не помню, а во второй и вспоминать особо нечего. Еще бы! Ведь она прошла в психушке. Отличное, кстати, место для личности, лишенной эмпатии и прочих атрибутов нормального человека.
Но мне выпал шанс заключить сомнительную сделку. В меня вживили чип с нейросетью и отправили работать в… Ну вот куда можно отправить работать психа? Конечно же в школу! Ведь среди неугомонных детей, двойных листочков и подковерных игр завуча любой мигом восстановит душевное равновесие.
Что могло пойти не так? Кроме, разумеется, очевидного. Если кратко, то помимо подсказок нейросети касательно чужих эмоций я начал видеть магию. И леших. И асуров с дэвами. И, кажется, над столовой пролетала старуха в ступе с листовками из ЖКХ.
Глюки программы или психи тоже могут сходить сума? Придется разбираться.
П. С. И. Х.0
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8
Глава 9
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Глава 18
Глава 19
Глава 20
Глава 21
Глава 22
Глава 23
Глава 24
Глава 25
Глава 26
П. С. И. Х.0
Глава 1
Я — псих.
По крайне мере именно так шептались у меня за спиной последние девять лет. Можно сказать, что всю мою жизнь. Вернее ту ее часть, которую мой дырявый мозг, напичканный лекарствами, тренингами и всевозможными терапиями сумел сохранить.
Девять лет, безвылазно проведенных в Научно-Реабилитационном Центре для Людей с Нарушенными Когнитивными Способностями. НРЦЛНКС. «Нарцес» — как его для удобства называют сотрудники. Или «психушка» — как называю его я.
Впрочем, для городского бюджетного учреждения обращались здесь со мной весьма недурно. Трехразовое питание, прогулки, книги и даже доступ в интернет. Целых сорок минут в день со старенького компьютера и без возможности общения с кем-либо извне. Только специально отобранные и одобренные руководством сайты и прошедшие десятки фильтров новости, даже теоретически неспособные нанести вред хрупкой психике пациентов.
Не так и плохо.
Уверен, многих людей, найденных в темном закоулке в крови, лохмотьях и с пустой, как полка в день распродажи, памятью, ждала участь значительно хуже. Но мне повезло. Если, конечно, не считать диагноза, который мне поставили после тщательного и всестороннего исследования:
«Синдром диссоциативной дезорганизации аффективно‑когнитивных функций с тотальной амнезией этико‑социального модуля (SDDAKF‑TAESM), тип III (поздний манифестный), характеризующийся тотальной ретроградной амнезией с утратой автобиографических и социально‑нормативных данных; дисфункцией орбитофронтальных нейронных сетей; дефицитом зеркальных нейронов в премоторной коре; атрофией цингулярной извилины, регулирующей социальное поведение…» и еще строчек пять мудреных терминов.
А если по-простому, то я полностью забыл кем являюсь, как и где жил, чем занимался, предпочитал ли я кофе чаю и в каком возрасте у меня начали расти волосы на лобке. Ну и еще я начисто лишился способности понимать чужие эмоции и обрел проблемы с собственными.
Хотя может у меня так всегда и было.
Кто знает.
Я же псих.
— Доброе утро, Елена. — поздоровался с медсестрой главврач психушки, заходя ко мне в палату. — Как всегда уже на посту. Похвально. Как поживает Т-079?
— И вам доброе утро, Лев Игоревич. — ответила медичка. — У Толи все в порядке. Записи в дневнике я уже проверила. Но там ничего нового.
— Воронова! Сколько раз я говорил, не давать пациентам с амнезией имена? Вот вспомнит себя — тогда другое дело. И в картотеке исправим, и документы восстановим, а до тех пор исключительно Т-079. Это понятно?
— Но его же все Толей называют. Так удобнее, чем цифрами. Т-079 — Толя, В-084 — Вова, Т-464 — Таша или Наташа, Ж-329 — Женя.
— За глаза — сколько влезет. Это я все равно пресечь не смогу. Хотя и не одобряю. Но в присутствии самого пациента подобная вольность может негативно повлиять на процесс восстановления памяти.
— Лев Игоревич, он же спит!
— Сильно сомневаюсь. — усмехнулся главврач. — Подъем, молодой человек! Ваше притворство неуместно.
Честно говоря, никогда не понимал разницы между Т-079 и Толей. Для меня что одно, что другое оставалось пустым звуком, не имевшим ни малейшего отклика в душе. Но я давно заметил, что обычные люди любят очеловечивать все вокруг и придумывать наиболее благозвучные, по их мнению, названия.
Как, например, Нарцес вместо НРЦЛНКС. Почему Нарце́с, а не Нарци́с? Почему не Нарцик? Наверное, чтобы это понять, нужно иметь меньше семи строк в диагнозе и эмоциональный фон отличный от садового шланга.
— Т-079, начался новый день, и у нас с вами сегодня большие планы. — трансформатором гудел надо мной начальник психушки. — Режим нарушать нельзя.
— Сами свой режим соблюдайте. — бросил я, не отрывая голову от подушки. — Мне до него дела нет. У меня сегодня выходной.
— Не пойдет. Мы же не хотим, чтобы вышло как в тот раз?
Как в тот раз я не хотел. У НРЦЛНКС имелись свои методы убеждения, и нужно быть полным идиотом, чтобы наступить на эти грабли дважды. Я же все-таки псих, а не идиот.
Нехотя открыл глаза. Я лежал в своей привычной палате. Сквозь ажурные занавески пробивались настойчивые солнечные лучи; на прикроватной тумбочке стояла ваза со свежими ромашками; с бледно-зеленой стены смотрел замызганный плакат с надписью: «Безумие — это когда все вокруг свихнулись, а ты один видишь правду. Или облака в форме слонов». Чуть ниже приписка: «В случае приступа гениальности — немедленно сообщить медсестре. Она даст печеньку». Печеньки правда давали. Даже вкусные. Но после них так сильно клонит в сон, что все последующие озарения я переживал в гордом одиночестве. И без сладкого.
Вообще, помнится, по началу, едва определив, что я не буйный, меня поместили в двухместную палату к тихому мужичку, мнившему себя Энштейном. Но всего за полдня мне удалось убедить его, что я Калигула, а он мой раб, после чего наши пути разошлись, а мне выделили отельные апартаменты. Вроде потом его еще пару лет «развивали» от раба до надсмотрщика, а к «Энштейну» он так и не вернулся.
Получается, я его вылечил.
Так почему я тогда до сих пор в дурацкой пижаме и тапочках, а не в халате поверх костюма, как у других врачей?
Вот и сейчас Лев Игоревич Корсаков нависал надо мной в своем любимом костюме двойке, рубашке цвета слоновой кости, в сером галстуке с геометрическим узором и в черных кожаных туфлях, начищенных до такой степени, что в них отражалась пылевые узоры на натяжном потолке.
Лев Игоревич — человек весьма специфический. После того инцидента он лично взялся за мое дело и выдвинул гипотезу, что я вовсе не лишен эмпатии, а наоборот обладаю даром сверхэмпатии, который скрывается за защитным механизмом, блокирующим поток эмоций окружающих. О чем и писал научную работу уже почти девять лет.
В частности, он сделал этот вывод на основании моей способности определять некоторые черты характеров людей по их внешности. Например, в нем самом я выделил твердую походку и идеально ровную осанку, выдававшие армейское прошлое; привычку держать в руках ручку или телескопическую указку я счел за признак внутренней собранности; легкий загар рассказал мне о любви к прогулкам на свежем воздухе; а отсутствие морщин на высоком гладком лбе намекнули на обыкновение держать эмоции под контролем. И это при возрасте где-то к шестидесяти.
Довершали же образ дорогие механические часы без лишних функций, простое золотое кольцо на безымянном пальце левой руки и скрытый под рукавом браслет медицинского трекера. Возможно, в чужих мозгах Лев Игоревич копался мастерски, но собственное здоровье умудрился где-то запустить.
