Гранит надгробий (СИ) - Сорокин Дмитрий

— Федя, — елейным голосом произнёс князь Юрий Григорьевич Ромодановский. — Мать твою, покойницу, упокой Господь ея душу, тысяча надгробий… Сечь тебя некому, волшебник недоделанный! Впрочем, этот момент мы вполне можем исправить — в голосе отца послышались угрожающие нотки.

Говорухин вошёл без стука, вид мой невозмутимый, как правило, управляющий имел довольно обескураженный.

— Ваша милость… Ваше сиятельство, рад видеть в добром здравии… ваша милость Фёдор Юрьевич, к вам семеро кающихся, просят принять незамедлительно.

— Семеро… кого? — ошалело спросил я.

— Кающихся, — повторил кхазад. — Утверждают, что страшная вина и неутолимая жажда раскаяния прожигает их души до донышка. Это не бред, ваша милость, это цитата. И да, все они без штанов.

— Федя, — вот теперь угроза в голосе отца звучала яснее ясного. — Что ты ещё натворил⁈

— Знать бы, — вздохнул я. — Семён Семёныч, распорядитесь принести одежду его сиятельству, и через пять минут примем этих беспортошных грешников.

— Здесь?

— Нет, в зале. Наталью Константиновну уведомите, будет желание — пусть тоже приходит.

— Всё исполню в точности, — Говорухин поклонился и вышел.

— Так, а теперь с начала.

— Кроме того, что я что-то накосячил в начерталке, по которой у меня утром внезапный зачёт, и вместо чтобы просто поговорить с тобой вытащил тебя целиком — так вот, кроме этого других вин за собой не ведаю, батюшка, — говорил я безо всякого подобострастия, прикуривая сигарету. Отец знал, сколько мне лет на самом деле, поэтому наедине мы иной раз общались без лишних условностей, стараясь, впрочем, не слишком увлекаться. — Сперва чудовищный эксперимент с Фёдором Иоанновичем и Пешковым, потом — мухой в Борисоглебск на отражение возникшего из-за этого прорыва, пять тысяч с кладбища поднял — и в бой… теперь, видишь, к зачёту готовлюсь. Короче, на скуку не жалуюсь.

— Да уж. Пять тысяч? — недоверчиво посмотрел на меня князь.

— Ага. Всё кладбище… Разрешение в приказе дали на десять с лишним, но обошлось и так.

— Тысяча надгробий!

— Не тысяча, а все пять, — усмехнувшись, поправил я его. — И я тебе больше того скажу: не будь у меня домового — давно сам трупом лежал бы. Потому что после вышки устраивать такую мобилизацию…

— Вышки?..

— Высшей некромантии, сам же меня учил… Кстати, — поклонился я. — Спасибо за науку, ваше сиятельство. Очень пригодилась.

— И чего ты там нанекромантил в компании Грозного и Пешкова?

— О, тебе понравится. Погоди, сейчас кающихся примем — познакомлю тебя с Евгением Фёдоровичем.

— Да что это нахрен за кающиеся⁈ — взорвался Ромодановский.

— Пап, честно: понятия не имею. Вот твоя одежда, одевайся и пойдём, узнаем.

Кающихся действительно было семеро, и все они были без штанов. Впрочем, я и так не имел оснований сомневаться в достоверности предоставленной Говорухиным информации — хоть она и выглядела сущей бредятиной. Но нет.

— Разбойники мы, ваша милость, как есть разбойники, — говорил старший из них, которого прочие звали дурацким именем Миняй.

— Начинающие, правда, — застенчиво добавил второй, но тут, видимо, раскаяние что-то там прожгло в его душе, он даже на колени упал.

Короче, суть оказалась в следующем. Все они были из земщины, из-под Боброва, и все, кто бы мог подумать, оченно уважали выпить, причем можно без закусить. Алкоголизм во всех мирах примерно одинаков, так что за последние пару лет они окончательно превратились в деклассированных элементов, поэтапно лишившись работы, жён и жилья, и теперь бродяжничали, изредка перебиваясь нехитрыми заработками уровня «таскать-копать». Нынче же по осени таскать и копать ничего никому не нужно, так что, логически помыслив, вышли сии соколики на большую дорогу. И первой же жертвой их гопстопа стал автомобиль, на котором корнет Лопухина транспортировала спящую тушку Дубровского в Кистенёвку. Вывод, что это она, сделать было несложно: предположить другую женщину — опричного офицера в явно сервитутской машине в наших краях я не смог. Кроме того, кто ещё мог внушить этим придуркам чувство глубочайшей вины, как не боевой маг-эмпат?

— Всё с вами ясно, голубчики. Покаяние ваше принимаю, пить и разбойничать вы больше не будете, а вот работать придётся много — во искупление вашей великой вины. Семён Семёнович, отдаю их в ваше распоряжение. Чем они будут у вас заниматься, решите сами.

— … так что вот так, оказывается, развлекаются боевые маги Государства Российского, — закончил я излагать свою нехитрую реконструкцию отцу и Наташе за кофейным столиком, который нам быстренько организовали сразу после покаяния разбойников. — Ладно, вынужден вас покинуть: к зачёту готовиться действительно нужно.

— Федя, погоди, — Наташа смотрела куда-то вдаль и мыслями, похоже, была где-то не очень здесь. — Скажи, а опричники могли просто завезти Володю домой на конвертоплане?

— Могли, но отчего-то не стали, — ответил я.

— Ага… Опиши мне, как можно точнее, как выглядит эта Мария Лопухина?

— Вот это женщина! — восхищённо выдохнул отец, а я, признаться, ничего не понял, несмотря на весь свой жизненный опыт.

Оставаться в Кистенёвке Шварц наотрез отказался, и, распрощавшись с пассажирами, отбыл домой. Володя из машины вышел сам — сонный, осунувшийся, но такой живой, что сердце заходилось. Он проснулся минут за десять до прибытия домой, и большую часть этих десяти минут адаптировался к происходящему и слушал рассказ Шварца и Марии, чем кончился инцидент в Борисоглебске.

— Вот ваша комната, ваша милость, — поклонилась Марии горничная. — Ваши вещи уже доставлены, не извольте беспокоиться. Я взяла на себя смелость погладить их и развесить у вас в шкафу.

— Мои вещи?.. — удивилась Лопухина.

— Именно так, доставлены из магазина «Гуси-Лебеди» по просьбе ее милости Натальи Константиновны Ромодановской…

«Вот чёрт… — ошарашенно подумала корнет, как никогда прежде ощущая неудобство и неуместность боевого обмундирования на теле. — Но как⁈..»

Приняв душ, она облачилась в приятный мягкий халат, и теперь разглядывала, чем её одарила жена некроманта. Стоило признать, что та продумала почти всё, и снарядила Марию почти на любой случай. Кроме, разве…

«А это-то мне ещё зачем?» — смущенно думала Мария, держа в руках прозрачный пеньюар.

Чуть скрипнула дверь.

— Маша, — тихонько сказал Дубровский. — А ведь ты мне жизнь спасла.

— А до того — ты мне, — так же тихо ответила она, глядя не на него, а на чертов пеньюар, и сгорая от стыда.

— А раз так, — решительно произнес Володя, вынув из её руки и отшвырнув прочь чудовищно откровенную ночнушку, — Раз так, то мы с тобой и так принадлежим друг другу. И остаётся ровно один вопрос…

— Сколько времени ещё мы потеряем?…

Глава 6

Богатый жизненный опыт и его последствия

Было бы в высшей степени удивительно, если бы я сдал зачет. Ну, я его, понятное дело, и завалил вполне благополучно. Спал всего чуть: сперва отец велел забить на всякие начертательные глупости и добрых два часа мучил меня рассуждениями о перспективах высшей некромантии на нашей стремительно меняющейся Тверди. Я даже удивился: с таким могучим интересом и даже азартом к академической науке, отчего мой почтенный родитель не горит фанатичными глазами где-нибудь в закрытом магическом НИИ, а балбесничает в имении? Беседовать с ним было, кроме всяких шуток, очень интересно и захватывающе, но, увы, это ни на шаг не приближало меня к возможности сдать зачет хоть как-нибудь. Между делом, князь ввернул пассаж, что не стоит забывать архиважнейшую задачу незамедлительного продолжения рода Ромодановских, и тут же, как чертик из табакерки, вынырнула моя молодая жена, прекрасная и соблазнительная, так что начертательная магия окончательно пошла лесом, а я едва не проспал, потому как заснуть кое-как удалось за час до будильника.