— Волк, как есть волк! — ворчали старые воины Матвея. — Землю чуть ли не носом роет.
Дядька Гаврилы помалкивал, думая, что именно так и нужно искать. Он воспрял духом, когда узнал, что боярич приехал по зову боярышни Дорониной, чтобы найти его хозяина. И был счастлив, когда сумел оказаться полезным, подробно рассказав молодому сыскарю о Тимошке Сергееве.
Сам-то Бориска не догадался, что в пропаже подопечного мог быть виноват старый враг Афанасия. История с рудником уже была в прошлом, а вот поди ж ты…
Дядька Гаврилы рассказал Семёну Волку, что знал, но ему показалось, что тот ничего нового не услышал. Однако боярич подбодрил его, сказав, что найдёт Гаврилу Афанасьевича. И Бориска ему верил, потому что видел, как молодой боярич начал поиски Евдокии Вячеславны. Все только и делали, что орали друг на друга и носились безголовыми курицами, а боярич со своими холопами сразу бросился смотреть следы.
Идя по следу, Семён взмок от напряжения, хотя погода выдалась стылой и следующие за ним воины ёжились от холода. Боярича не отпускала досада на совершенные ошибки: если бы он раньше поговорил с дядькой Гаврилы; если бы, вычислив дом вероятного Дуниного похитителя не промедлил, ожидая поддержку в виде боярина Овина; если бы доверился интуиции и сразу проследил, куда поутру повели ту лошадь, что он выслеживал… Столько разных «если»! А в результате Семён вновь теряет время, ползая на каждом перепутье, заново ища знакомый след, но уже вне города. Но это сейчас многое стало понятно, а вчера всё было иначе.
Семён к дому, принадлежащему Тимофею Сергееву, вышел не сразу. Как только он понял, что буквально на его глазах была скрадена Дунька, то обследовал место похищения.
Направление, куда повезли боярышню, определил сразу, а вот след… с этим было сложнее. И всё же круг поисков сузился с целого города на определенную часть.
А потом настало время расспросов и выяснилось, что на интересующих его улицах в числе прочих живут люди Селифантова и Борецкой. Семён сосредоточился на них, начал расспрашивать местных — и часть подозреваемых сократилась в разы.
К сожалению, расспросы заняли много времени и день подошёл к концу, так что поиски пришлось остановить. Зато на рассвете Семён начал обход заинтересовавших его домов и возле одного из них вновь натолкнулся на знакомый след: подсохшая грязь в лучшем виде сохранила искомый отпечаток подковы с запомнившимся Семёну завалом на правую сторону.
Волк хотел немедля учинить обыск дома, но сопровождавший его Матвей Соловей остановил, напомнив, что они не в Москве.
Послали за посадником Овиным и под его доглядом осмотрели двор. А когда ничего не нашли и хозяева дома подняли крик на всю улицу, то поиск боярышни чуть не сорвался.
И тут дядька Гаврилы Златова, присоединившийся к поискам боярышни в надежде узнать что-то и про своего боярича, услышал имя предыдущего хозяина дома. Услышал — и расталкивая всех, вылез вперёд, во всеуслышание крича, что давно знает Тимошку Сергеева.
— Иуда он! Предал и отдал на растерзание татям всю семью Носиковых. Ни баб, ни детишек не пожалел!
Начавший собираться у ворот народ вспомнил погибших Носиковых. Новость о причастности к их гибели Тимошки взбудоражила людей, а когда они узнали, что им же похищена сказочница, то многие вызвались помочь искать.
Боярин Овин стоял истуканом, переживая свалившиеся на него за последнее время беды и никак не реагируя на обращения с желанием помочь. Он казался себе щепкой, носимой по волнам неспокойного моря и стыдился, что не может ничего исправить. Матвей тоже растерялся, понимая, что, не зная города и окрестностей, не сумеет организовать народ, а Семёну лишние люди были только помехой.
— Опиши Тимошку Сергеева! — потребовал боярич, едва ли не рыча от досады. Кабы знать заранее, что две пропажи связаны, то не пришлось бы терять время.
— Обыкновенный, — волнуясь, заговорил Бориска и понимая, что его слова звучат глупо, заторопился объяснить: — Смотришь на него — и кажется, что человек человеком, а душа у него гнилая!
Желваки на лице Семёна сдвинулись, а нос словно бы заострился при напряженных ноздрях, но более он ничем не выдал своё раздражение и начал задавать наводящие вопросы.
Из выжатого из дядьки Гаврилы описания получалось, что старосте Селифантову служит тот самый Тимофей Сергеев, который ранее хозяйствовал у Носиковых.
— Жил себе спокойно здесь убивец, ни о чём не тужил, — развернувшись к людям, зло высказался Борис, когда Семён оставил его и начать по-новой осматривать двор. — А я всё про него расскажу!
Пока дядька боярича Златова клялся и божился перед новгородцами, что именно Тимошка извёл Носиковых и посылал татей вдогонку его хозяину, Семён пытался найти хоть какую-то зацепку.
Боярин Овин сжал губы в нитку, увидев, что московский сыскарь вновь рыщет, но ничего не сказал.
Волк обводил двор взглядом и приметил здоровенную бабу, угрюмо следящую за происходящим. В отличие от новых хозяев дома она не выглядела напуганной, а была в ней какая-то… злая насмешливость. Он подошел к ней, а баба отвернула от него лицо, изображая смущение и даже опустила глаза. Семён невольно ощерился, нутром почувствовав фальшь.
— Говори, куда боярышню дела! — зарычал он и надвинулся, норовя прижать её стене.
Баба расправила плечи, выставила грудь и отпихнув легковесного боярича, ожгла ярым взглядом и зашипела:
— Не жмись ко мне, а то схвачу и косточки посчитаю!
Не ожидавший отпора Семён, бестолково моргнул — и тут же поднёс к её носу кулак с зажатой плёткой.
— Видишь? — угрожающе спросил он.
— Вижу, — с хрипотцой ответила она.
— Попотчевать?
— А за что? — ничуть не испугалась жёнка.
— За боярышню скраденную, — теряя терпение, теперь уже зашипел он.
— Почём мне знать, что за дела были у хозяина? — намного тише буркнула она. — Мне никто не докладывает, скрадена она или в гости зашла.
— Значит, была здесь боярышня?! — воскликнул прислушивающийся боярин Овин и не сумел скрыть облегченного вздоха. Теперь никто не обвинит его в подстрекательстве к смуте.
Баба пожала плечами и попробовала уйти, но Семён резко подался вперёд и жёстко впечатал её в стену:
— Смотреть на меня, взгляд не отрывать, не моргать, не чесаться, не… короче, отвечать «да» или «нет»! — выпалил он.
— Чё? Дурной, что ли? — она перекрестилась, глядя на боярича с опаской и бросила умоляющий взгляд на своих новых хозяев. Но те подавленно слушали пришлого воина, рассказывающего о кознях бывшего хозяина двора. Челядинка попыталась вызвать жалость у солидного боярина, но тот хмурился, грозно сверкал очами, дул щёки и выжидал. Поняв, что никто ей не поможет, она гаркнула прямо в лицо бояричу:
— Не хочу спать, выспалась!
— Чё? — опешил Семен. — Тьфу, дура! — растерянно выругался он. — Ты чего несёшь? Какое спать?
— А того! — неожиданно обиделась и разъярилась жёнка. — Все вы московские больные на голову! И Тимофей Сергеич меня дурой обзывал. А за что? — резко оттолкнув Семёна, она выпрямилась и на весь двор заголосила:
— Откудова мне знать, надо смотреть или не надо, слушать или не слушать? Уж стараешься, не знаешь, как угодить, а всё одно броси-и-и-ил! — закончила она завыванием, да так, что весь шум смолк и народ дружно уставился на Семёна.
А ему пришлось успокаивать бабу-дуру и дословно повторить, что же её так задело. Она и повторила. Достала ракушку с продетой в неё веревочкой и начала водить перед её носом Семена:
— Спа-а-ать, — протяжно завыла она, — ты хочешь спа-а-а-а-а-ать! — требовал её вой.
Мороз по коже шёл от призывных завываний. Все слушали её, раскрыв рты, крестились, пятились. Кто-то споткнулся, потянув за собой товарища, а баба продолжала угрожающе гудеть своим басом:
— Спа-а-а-ть!
Еле убрались, не потеряв достоинства. Народ первым смекнул, что дело нечисто и испарился, как не был. Служивые отступили, заняв позиции поодаль. Боярин Овин понёсся в церковь, чтобы скорее снять порчу после ведьминского ритуала, чтобы не успела въесться в душу.
