Вечные Пески. Гексалогия (СИ) - Сухов Лео

– В сущности, никто не знает, что он такое! И чей он отголосок, тоже никто доподлинно не знает! – добавил голос Мирима, а мне в руки вложили чашу, видимо, с водой.

Я жадно припал к ней, всасывая большими глотками. Позволяя жидкости наполнить рот, течь по подбородку, капать на грудь… Настолько жадно я пил всего четыре раза в жизни. И каждый раз помнил с пугающей точностью, до сих пор видя каждую деталь, что запечатлели мои глаза.

Первый раз я так пил, когда заблудился в детстве. Я уснул на телеге, на которой родители везли меня в соседнюю деревню. И упал. Никто не заметил моей пропажи. Я сам проснулся от того, что обгорел на солнце.

Я не испугался, ведь был очень серьёзным ребёнком. А вот найти следы телеги мне не удалось. Ветер надёжно занёс их на каменистой равнине. В какой‑то момент я обыскал всё вокруг и понял, что не знаю, где моя деревня. Мне удалось забраться на большой валун, пусть это и было тяжело для такого маленького человека. Я сидел на нём и ждал, когда за мной наконец‑то вернутся.

Родители вернулись. Но они‑то ехали по пути, который помнили, а в тот день, возвращаясь, сильно забрали в сторону. И хоть и определили, где приблизительно я потерялся, но никак не могли найти. Я был слишком далеко к востоку от привычных мест.

Меня обнаружили под вечер следующего дня. Чуть больше суток на камне без еды и воды. И когда мне дали попить, я впервые пил настолько жадно и большими глотками. Так, что драгоценные капли сбегали по подбородку, впитываясь в кожу.

Второй раз я так пил в тот год, когда погибла моя деревня. Я ушёл тогда пешком. Отправился к маленькому поселению в нескольких днях пути. Я верно выдержал направление, взял с собой запас воды и еды. Но всё‑таки отклонился от правильной дороги. И пополнить припасы мне было негде. Единственная деревня на моём пути тоже оказалась разорена.

Когда я пришёл, наконец, к нужному посёлку, то не мог толком говорить. Настолько сухо было во рту. Мне дали воды, и я снова пил жадно, впитывая в себя драгоценную влагу, стекавшую по подбородку. А люди смотрели на меня, на испачканную сажей одежду, на кровавые следы на отцовском топоре и ждали… Ждали страшного рассказа.

В третий раз я пил так во время обучения бою на топорах. Мастер, что взялся меня учить, был тем ещё садистом и изувером. Он нередко давал задания, выполнить которые я элементарно не мог. Однажды пришлось убегать от стаи вугов, что могут гнать свою жертву гонги напролёт. Вот несколько гонгов я от разъярённых хищников и убегал…

Я вернулся к мастеру мокрым снаружи и совершенно сухим внутри. Он сжалился и дал мне воды. До сих пор помню его насмешливо‑презрительный взгляд, когда я пил и не мог напиться.

В последний раз я пил так в Кечуне. В первую ночь, когда на внешний город обрушились демоны. Я с середины дня спал – напился, как обычно, и валялся в углу ночлежки. А проснулся оттого, что внутрь ворвались гухулы и песчаные люди… Я помню каждого своего соседа, который был убит демонами в ту ночь. Помню каждую деталь, замеченную на пути, пока я прорывался к стенам Кечуна. Помню каждое из растерзанных тел у городских ворот.

Я успел откопать в тайнике у стены своё богатство. Топор и амулет ночного зрения. Они, а ещё стрелы со стены, помогли мне дожить до утра. Когда пришли первые лучи рассвета, внутри меня горела такая жажда, что я себя почти не контролировал.

Сегодня был пятый раз, когда я не удержался и пил так… И у меня были на то причины. Перед глазами ещё стояли картины стихии, открытые Диким Шёпотом. У меня под носом утекали тысячелетия, которые разрушают самые крепкие скалы. Моего сознания касался нестерпимый жар магмы и обжигающий холод полюсов.

А ещё где‑то там, совсем рядом, буйствовали духи Вечных Песков. Вечно голодные, жаждущие жизни и крови. Духи, которые скитаются по песчаным и каменистым просторам, мечтая об одном – утолить бесконечный голод. Духи, которые готовы вселиться даже в песок, лишь бы дотянуться до жизненной силы людей.

И демоны… Демоны, которые приходят из‑за края мира, остро желая навсегда погасить, растереть у себя под пятой искру ненавистной жизни. Демоны, которые однажды чуть не погубили людей, и готовы попробовать ещё раз. А миллиарды скелетов под землёй – всегда к их услугам.

Но страшнее всего была вспышка. Не яркий солнечный блик, не огонь, который разгорается во тьме. Нет. Это была яркая вспышка того, что Песках умели делать лишь шептуны. Вспышка взрыва, поглотившая собой полнеба. И оглушающий грохот. Он катился по миру вслед за разрушительной волной, сносившей всё живое.

В моей прошлой жизни у людей было такое оружие. Оно могло стирать с лица земли целые города, вместе с населением. Но то, что я видел, не шло с ним ни в какое сравнение. Это был всплеск такой силы и мощи, которая даже там, в прошлой жизни, не подвластна человеку.

С этого всё и началось. С яркой вспышки, выплеснувшей в мир потоки силы. С разрушительной волны, которая в одно мгновение вырвала жизнь из сотен миллионов людей. И в грохоте, с которого когда‑то начался Дикий Шёпот.

С тех пор Пески наступали повсюду, разрастаясь сильнее и сильнее. До тех пор, пока не поглотили практически весь мир.

Миг рождения Дикого Шёпота. То самое мгновение, которое он помнил лучше всего. И которое было моментом его величайшего триумфа. Дикий Шёпот больше никогда не смог повторить этот триумф, как ни старался. И теперь он поёт об этом триумфе на все лады каждый миг своего существования.

Но судя по тому, что другие шептуны о нём не говорят, либо они не видели этого… Либо так и не поняли, что именно им показали. Я понял… И от осознания увиденного у меня зашевелились волосы там, где шевелиться не должны.

Когда спустя неизвестное время, потому что счёт ему я потерял, три шептуна помогли мне подняться на ноги, я уже совсем иначе смотрел на пески под стеной. В их неумолкающем шуршании, в шорохе ветра и даже в тихом потрескивании кирпичей в стене я слышал Дикий Шёпот.

Теперь он звучал в моей голове всегда. Пусть тихо, на самом краю восприятия, но звучал, не умолкая ни на мгновение…

– Либо ты научишься не обращать на него внимания, либо сойдёшь с ума! – пояснил Ферт, когда мы сидели в башне, и я вливал в себя не воду, а неразбавленное вино. – Он действительно умеет сводить с ума. Человек замыкается в себе, начинает что‑то бубнить под нос, разговаривать с ним, спорить…

– Все шептуны этим страдают! – вскинув бровь, заметил я.

– В той или иной мере… – покряхтев, вынужденно согласился Ферт. – Ты пойми, Ишер: шептун ведь не может научить другого шептуна нашёптывать. Для каждого из нас это индивидуальное умение. Ты спросишь, откуда мы тогда берём наговоры и заговоры? Откуда узнаем, что надо шептать, чтобы изменить мир? Вот от Дикого Шёпота и узнаём…

– Объясни, – я покачал головой, показывая, что не до конца понимаю.

В моей голове всегда было как? Магия – это такая возможность изменять мир. Может, за счёт управления какими‑нибудь энергиями. А может, и при помощи утверждённых наборов звуков, сиречь заклинаний. Возможно, я просто понахватался этого из прошлой жизни, где у людей была весьма богатая фантазия.

То, что говорил Ферт, пока не укладывалось в моей голове. Ну как это строго индивидуальное умение? Если один нашептал – и получилось, значит, и второй может повторить нужные звуки. Разве нет?

– Дикий Шёпот – это голос изменяющегося мира, Ишер! – терпеливо пояснил мне Ферт. – Вот есть, например, камень. Его не сломаешь кулаком, скорее, разобьёшь кулак. Как бы сильно ты ни ударил. А что если бить слабо и долго? Твой кулак будет успевать заживать, а камень так быстро не умеет. Он будет постепенно терять прочность. До тех пор, пока не сломается. Камень может сточить вода, изъязвить ветер и песок. И он тоже сломается. Камень может сломаться даже под собственным весом, понимаешь? Нужно лишь время. И чтобы камень занял определённое положение.

Я кивнул, подтверждая, что пока всё понимаю. Хотя для местных, вероятно, эта часть была самой тяжёлой. Никто им не рассказывал, как за миллионы лет образуются горы и меняются очертания континентов. Мне же это вдолбили ещё в прошлом моём детстве.