Путешествие (СИ) - Клеванский Кирилл Сергеевич "Дрой"

Глядя на всю эту муравьиную возню, я окончательно убедился в том, о чем догадывался еще несколько дней назад.

Половину этих задач Степан и Евгений выдумывали на ходу, просто чтобы людям было чем занять руки. Вышку можно было не строить — обзор с крыш действительно ничуть не хуже. Забор и без дополнительных досок выдержал бы напор чего-нибудь среднего по размеру. Но когда руки свободны, свободна и голова, а свободная голова, запертая в лесу на чужой планете (пусть я и склонялся к теории с «другим миром»), сама собой начинает думать о самом плохом. Так что вышка, колодец и укрепленный забор служили прежде всего лекарством от безнадеги. Трудотерапией, как сказала бы моя бабушка.

Меня же на эти дни целиком отрядили к Патко.

Вслух этого никто не произносил, но все прекрасно понимали — старик и наши с ним разговоры оставались единственной ниточкой, связывавшей лагерь с надеждой на возвращение. Тоненькой, готовой лопнуть в любой момент ниточкой, но за нее все равно, с усердием утопающего, цеплялись все до одного.

Мы с Натальей дошли до лазарета — одноэтажной постройки с двумя тесными палатами и кабинетом, для лесной турбазы оснащенным на удивление прилично. Внутри уже собрались Степан, Андрей, Евгений и Павел. Последний сидел на стуле в углу, стиснув руки между коленей и уставившись в пол. Губы у него подрагивали, и было видно, что он еле держится.

Жека лежал на койке, и от одного взгляда на него я чуть запнулся в дверном проеме. Всего двое суток и парня было не узнать. Четыре отметины от когтей на запястье расплылись в обширные лиловато-черные пятна, расползшиеся вверх по предплечью почти до самого локтя. Кожа вокруг вздулась и блестела нехорошим восковым блеском, а вены под ней проступали угольными нитями, словно по ним текла уже не кровь, а та самая черная дрянь из-под обрыва.

Парень метался, запрокидывал голову, комкал простыню потемневшими пальцами. Лицо у него взмокло от пота, а глаза оставались полуоткрыты и смотрели в никуда, бессмысленно блуждая по потолку.

— Мам… — прохрипел он и облизнул растрескавшиеся губы. — Мам, купи леденцы… сахарные… пожалуйста…

Павел вздрогнул всем телом и закрыл лицо ладонями.

— Второй час так бредит, — тихо сказала Наталья, обращаясь ко мне. — Зовет маму, просит конфеты, а температура с утра подскочила еще выше.

Степан стоял у окна, опираясь ладонями о подоконник. Когда мы вошли, он повернулся к нам, демонстрируя уставшее лицо.

— Надо что-то решать, — его бас звучал глуше обычного. — Еще сутки, может двое, и мы его потеряем.

— Решение одно, — Евгений стоял у стены, скрестив руки на груди. — И мы его уже обсуждали. Надо резать руку по локоть. Чернота пока не поднялась выше, и если отсечь зараженный участок сейчас, есть шанс, что яд не пойдет дальше.

— Я согласен, — Андрей нервно крутил в пальцах колпачок от ручки, сидя на краю соседней пустой койки. — Чем дольше мы тянем, тем сильнее эта дрянь расползается. День-два, и она доберется до плеча, и тогда уже резать будет нечего.

Степан медленно покачал головой и отошел от окна.

— Вы двое такую чушь городите, — чуть не взвыл байкер. — Откуда вам знать, что яд не прошел уже по всему организму? А? Вы же видите — вены черные до самого локтя. Кровь же по кругу бегает. Так что если эта гадость уже попала в общий кровоток, то мы просто отхватим парню руку, а он все равно помрет. Только еще и без руки.

— А если яд расходится по тканям, а не по крови? — Андрей подался вперед. — Тогда каждый час стоит ему лишних сантиметров. А мы тут сидим и рассуждаем.

— А если по крови, — Степан сделал шаг к нему, — то мы искалечим человека перед смертью. За просто так. Ты это на себя берешь?

— А ты можешь просто сидеть и смотреть, как он гниет заживо? — Андрей поднялся с койки. Они оказались лицом к лицу, и в маленькой комнате лазарета стало тесно от одного их молчаливого противостояния. — Может и искалечим перед смертью. Да, может ты прав. Но так хоть шанс какой-то есть!

Степан сверкнул глазами:

— Мне не нужно, чтобы ты…

— Мам… — снова захрипел Жека, и его голос разом остудил пыл спорщиков. — Мам, сахарные… с палочкой…

Павел издал какой-то сдавленный, горловой звук и резко поднялся, отвернувшись к стене. Плечи у него ходили ходуном.

— Мы понятия не имеем, что это за яд, — Степан понизил голос, но от этого его слова зазвучали еще тяжелее. — Как он действует, мы тоже не знаем. Яд ли это вообще, или какая-нибудь зараза иного рода — тоже ноль информации. И резать по живому, основываясь на голых догадках, я не дам.

— Тогда что ты предлагаешь? — Андрей развел руками. — Ждать, пока он помрет?

Никто не ответил. В лазарете звучало только бормотание Жеки и тихое поскрипывание койки под его мечущимся телом. Я стоял и переводил взгляд с одного на другого. В голове медленно складывалось нечто, поначалу казавшееся нелепостью, а потом — единственным разумным выходом.

— А если позвать Патко? — предложил я.

Все разом повернулись ко мне. Пару секунд стояла тишина, как будто мои слова добежали до каждого из присутсвтующих с небольшим запозданием. Евгений чуть приподнял бровь, Степан нахмурился, а у Андрея начало каменеть лицо — я слишком хорошо знал это выражение и то, что за ним обычно следовало.

— Подождите, — я поднял ладонь, опережая его очередную вспышку. — Дайте договорить. Патко — здешний. Он тут живет. В плане — глобально тут. В этом мире, на этой планете. Как угодно. Так что он знает местную живность. И он маг…

Андрей дернулся, будто его ткнули иглой. Я видел, как напряглась его челюсть и побелели костяшки сжатых кулаков. Но Степан положил ему на плечо свою тяжеленную ладонь, и этого единственного жеста хватило с избытком. Андрей выдохнул сквозь зубы и промолчал.

— Дело говорит, — произнес Степан, глядя на Жеку. — Терять нам все равно нечего. Веди старика сюда.

Евгений молча кивнул, и мы вдвоем вышли из лазарета. Быстрым шагом пересекли лагерь и поднялись на крыльцо домика, отведенного Патко. Старик по-прежнему сидел за столом над своими записями и поднял голову, только заслышав наши шаги.

Я присел напротив и собрался с мыслями, перебирая в голове тот скудный набор слов и жестов, из которых пока состоял наш общий язык. Взял со стола карандаш и чистый лист. Нарисовал, как сумел, лежащего человека. Пририсовал руку, а на ней четыре точки, и от них — расходящиеся черные линии. Рядом изобразил маленькую фигурку с лягушачьими лапами возле воды и провел стрелку от ее когтей к отметинам на руке лежащего. Потом показал на рисунок, скорчил гримасу боли и несколько раз ткнул пальцем в нарисованного человечка.

— Боль, — произнес я одно из первых слов, усвоенных у Патко. — Сила. Смерть.

Патко перевел взгляд с рисунка на меня и обратно. Его седые брови сошлись к переносице, и он быстро заговорил на своем певучем языке. Из всего потока я выхватил лишь несколько знакомых звуков. Потом он ткнул пальцем в лягушачью фигурку и произнес слово, похожее на «гуаух» или «гаухух», с долгим придыханием на конце. Раньше я этого слова от него не слышал.

— Помощь, — сказал я и сложил ладони замком, показывая наш жест «понял», а затем разомкнул и вопросительно указал на старика, произнося те немногочисленные слова, которые знал на его языке. — Ты. Помощь. Мы?

Патко помедлил мгновение, потом решительно кивнул и поднялся, опираясь на посох. Евгений, ни слова не понявший из нашего разговора, тем не менее прочитал все по нашим лицам и жестам, и молча отступил к двери, пропуская Патко вперед.

Мы повели старика через лагерь, и я кожей почувствовал на себе десятки глаз. Работа разом остановилась, будто кто-то дернул за невидимый рубильник. Мужчины у колодца побросали лопаты и глядели на нас, заслоняясь ладонями от солнца. Женщины на кухне замерли с ножами и мисками. Парень на вышке перегнулся через перила.

Во всех этих взглядах сквозило одно и то же — судорожная надежда пополам с суеверной опаской, словно Патко был для них одновременно спасательным кругом и источником всех их бед. Высокий, худой, в своей изношенной одежде, с посохом в руке и перевязанным плечом, он шагал между домиками турбазы и смотрел прямо перед собой, не обращая на зрителей ни малейшего внимания.