Гранит надгробий (СИ) - Сорокин Дмитрий

Глава 2

Рождение поэта

— Господа, не желаете ли с дороги подкрепиться, чем бог послал? — спросила Наташа.

— Спасибо, Наталья Константиновна, — с некоторым сожалением откликнулся Грозный. — Но мы — люди дела, и дело у нас первее всего, потому как жизнь даётся человеку один раз, и надо прожить ее так, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.

Алексей Максимович посмотрел на царевича, как на идиота.

— Феодор Иоаннович прав, голубушка, — проокал он. — Но, душевно прошу, распорядитесь, чтобы нам принесли много кофе, да покрепче. Можно с сушками какими. — Коротко поклонившись, инженер человеческих душ с неожиданной для его вида и возраста силой потащил не в меру эрудированного наследника престола вглубь дома, шипя на ходу: — Федя, сколь раз говорить: не цитируй ты этого маньяка! Вот не надо! Ты бы ещё Гоголя с Булгаковым в полночный час вслух читал, бестолочь, прости Господи… Лучше у отца своего спроси на досуге, как кончил дни свои один из ведущих идеологов Восстания Пустоцветов.

— Да я знаю, — безмятежно отмахнулся Грозный. — Впрочем, верно, к делу. Фёдор Юрьевич, ведите в закрома.

Мы прошли через камин, в котором не горел даже бутафорский огонь, зато сидели два сотрудника службы безопасности.

— Не простудятся ли? — забеспокоился Алексей Максимович, оценив тягу.

— Едва ли, — ответил я. — Они мёртвые. Насколько мне известно, некрожизни простудные заболевания несвойственны.

— Не скажите, не скажите, молодой человек! Всякое бывает, поверьте, навидался на долгом веку. Вот, помню, в Казани сидели мы с Фёдор Иванычем… Да не с этим, с другим, выпивали мал-по малу, был грех. И тут мне фельдъегеря из академии шлют, с кафедры прикладной некромантии. Натуральный покойник, невооруженным глазом видать. Но соплями громыхал, горемычный, как самый что ни на есть живой, представляете? Так, молодые люди. Насколько понимаю, это и есть святая святых безвременно усопшего коллеги Лыкова? Очень интересно. Да, да, ответ на ваш невысказанный вопрос — это они, вы всё верно определили. Но дайте-ка я сперва почитаю. Спасибо, Федюша, это кресло подойдёт.

И инженер душ человеческих, взяв один из лабораторных журналов, нацепил на нос круглые старомодные очки и погрузился в чтение. Читал он, надо сказать, фантастически быстро, страницы так и мелькали в стариковских пальцах.

— Это феноменально, друзья мои, — негромко проговорил Алексей Максимович, закончив читать. — Лыков не только научился стабилизировать душу в момент исхода из тела, тут невелика наука, но, что до него прежде никому не удавалось, понял, как растянуть эффект стабилизации на очень долгий срок. Сто двадцать лет минимум — представляете? Я вот, признаться, с трудом.

— И что это означает? — после некоторой паузы негромко спросил главный ученый Государства Российского.

— А означает это, государь мой Феодор Иоаннович, что, согласно описи Лыкова, в нашем распоряжении сейчас находятся ровным счётом триста пятьдесят семь душ, по большей части, невинно умерщвлённых. Знал я, многогрешный, что князь был душегуб, но чтоб до этакой степени…

— Ну, хорошо, — царевич то ли действительно не понял, то ли раскручивал мэтра на полёт мысли. А распорядимся-то мы ими как? Что толку нас от трёх с половиной сотен бестелесных душ?

— А вот подумаем, — азартно блеснул очками Алексей Максимович. — Вот сходу: ты сказал «бестелесных». Верно, Феденька, верно! А вот с нами сидит и тёзка твой, он как раз специалист по бездушным телесам! Одно к одному, однако!

— Да, но… поднятый покойник и полноценный человек — телесно не одно и то же, насколько мне известно, — с сомнением покачал головой Грозный.

— Всё так, Федя, всё так, — вздохнул инженер. — Но давайте-ка послушаем нашего гостеприимного хозяина. Юно… Фёдор Юрьевич, голубчик, знакома ли вам такая дисциплина, как постнекротическая реконструкция внутренних органов?

— Да, знакома, — кивнул я. — Далеко не в полной мере, увы: как известно Фёдору Иоанновичу, к обучению я приступил недавно, а упомянутая вами процедура — это уже высшая некромантия, в колледже ее в последнюю очередь изучают. Но отец успел дать мне несколько уроков, и они вполне живы в моей памяти.

— Для нашей цели довольно, — кивнул Алексей Максимович.

— А душу загубить не боитесь? — внезапно для меня спросил царевич, которого я давно зачислил в главные циники Тверди.

— Нет, — спокойно ответил спиритуалист. — Любую из этих душ, выражаясь с философской точки зрения, давно загубил Лыков, изъяв из круговорота. В случае неудачи нашего эксперимента, который я, признаться, уже предвкушаю, душа просто вернется в круговорот — пусть и с некоторым запозданием — и унесется туда, куда отлетают души после отделения от умершего тела. Ну, а если вы о моей душе — так тут, батенька, нарзаном делу не поможешь, поздновато уже, ибо накуролесил я за жизнь свою так, что… впрочем, вам это прекрасно известно.

— Так, — задумчиво продолжал Грозный. — Ну, допустим. Допустим, берем мы поднятого мертвеца, всаживаем в него…

— … имплантируем, Фёдор Иваныч. Имплантируем, давайте обойдемся без вульгарностей, коллега — речь о науке.

— … имплантируем в него душу из коллекции Лыкова, — поправился тот. — Допустим. А он с ума не сойдёт от этакой коллизии?

— А вот для этого, милостивый государь, нам понадобится толковый менталист. И, говоря по правде, в пределах этой комнаты я знаю одного такого.

— Та-а-а-к! — потёр руки Фёдор Иоаннович. — Как научный эксперимент, мне эта затея нравится! Фёдор Юрьевич, добудьте нам мертвеца, пожалуйста!

А вот тут я задумался. Мертвецов у меня — полон дом: вся служба безопасности — это же бывшая челядь князя Лыкова, хранившая верность ему до самого гроба. А вот за гробом — шалишь. Но, как вспомню все эти рожи, желание одушевлять обратно любую из них пропадает начисто. Так что нужно идти на кладбище и выбрать там кого-нибудь побезобиднее. Хотя… Есть у меня еще один ходячий покойник, и вот его наградить душой вполне бы можно, пожалуй. Кто его знает, как поведет себя свирепый древний монгольский генерал после обретения русской души? Но даже если сбежит, ладно: он меня столько раз спасал, что отпущу. Поеду потом в Сарай-Бату, выцыганю у хана Менгу-Тимура ещё кого-нибудь. Решено! Через камин я вернулся в гостиную, открыл окно и заорал:

— Есугэй!

— Айййййяяяяя!

— Ко мне иди, за камин, шустро! — и я ввернулся к своим непростым гостям, с головой погрязшим в научных мечтаниях.

— Через минуту будет у нас объект для эксперимента, — доложил я.

— Кто таков? — хором спросили коллеги.

— Есугэй, мой личный телохранитель. Бывший темник в Золотой Орде. Рекомендован мне лично ханом Менгу-Тимуром, внуком небезызвестного Батыя, с которым мы неплохо пообщались летом в окрестностях Сарай-Бату. До сих пор не подводил.

— Какая у вас, некромантов, жизнь интересная, — с нотками уважительной зависти произнес Алексей Максимович. — Но позвольте, такой выдающейся личности надо бы и душу выдающуюся!

— А тут такие есть? — спросил я. Сомнения мои имели основание: князь Лыков, насколько я успел понять, экспериментировал, в основном, с местными крестьянами, изредка позволяя себе ловить кого-нибудь на дороге.

— А вот сейчас узнаем, — всё с тем же воодушевлением, контрастирующим с седой бородой и согбенной фигурой, произнес старик. — Фёдор Юрьевич, принесите каталог, будьте добры. Первый стеллаж, бархатный переплет.

И опять замелькали страницы.

— Ага! Есть! — торжествующе вскричал он. — Вместилище за номером четыреста четыре. Второй стеллаж, средняя полка.

— А вот интересно, — проговорил я. — Если душ всего три с половиной сотни, отчего такая нумерация?

— Бог весть, пожал плечами Алексей Максимович. — Вероятно, нумерация сквозная, но не все процедуры были успешными.

— От лица Государства Российского выношу вам, Фёдор Юрьевич, благодарность за пресечение самого масштабного душегубства, что знала русская земля, — деревянным голосом произнес царевич. Меня, признаться, пот прошиб, когда я вспомнил четырехзначные номера на некоторых банках.