Перекресток волков - Белоусова Ольга

Пожарных? Зачем? Мы горим?

— Мамочка-а-а!!!

— Тихо! Тихо! Все-все-все… Успокойся… посмотри-ка на меня…

«Посмотри на меня… посмотри на меня…» — настойчиво шептали за спиной. Борясь с тошнотой, я приподнялся на локтях и обернулся.

Там был дом. Дом горел. Деревянные стены второго и третьего этажей превратились в желто-красное беснующееся море. В памяти взметнулся лес в огне. И Антон. И ямы, ставшие могилами. Вопреки воле, внутри меня зашевелился ужас. Я не боялся пламени свечи или костра, но такой огонь — бесформенная, всепоглощающая стихия — вызывал панический ужас.

В задымленном проеме подъезда вдруг зашевелилось присыпанное штукатуркой человеческое тело. Пламя как раз подбиралось к первому этажу. Две, три, пять минут — и человека не станет.

— Помогите…

Помочь? Ну уж нет. Однажды я умирал в огне, это было страшно, и я не желал повторения.

В двух шагах от меня с громким треском рухнула, Плеснув в лицо жаром, какая-то балка. Нужно было убираться. Я посмотрел на человека. Он был еще жив, точно. И на нем была куртка. Сухая, наверняка совершенно сухая куртка…

С переполненными дымом легкими и слезящимися глазами я заволок мужчину за ближайшие мусорные баки. Странное дело, но никто не бросился мне помочь. Может, испугались, а может, просто некому было. За эти минуты я утвердился в мысли, что героизм придуман человечеством в оправдание собственных слабостей.

Некоторое время мы только хватали ртами холодный воздух.

— Бомба?.. — прошептал мужчина и зашелся приступом кашля. — Взрыв… помню…

— Не знаю, — ответил я. Где-то далеко надрывно выла сирена. Похоже, все-таки вызвали пожарных.

Мужчина повернулся на звук моего голоса.

— Ты… кто?..

Я нахмурился, не понимая, зачем задавать вопрос, ответ на который вряд ли может тебе понравиться.

— Мне пора.

— Подожди… Подожди, — мужчина внезапно схватил меня за локоть. Для почти мертвого человека у него было очень сильная хватка.

— Сейчас здесь будет куча народа, — нетерпеливо объяснил я, стараясь высвободить свою руку. — Кто-нибудь о вас позаботится.

— Как тебя зовут?

Я ответил, надеясь, что после этого он от меня отстанет.

— Ной. Меня зовут Ной.

Пальцы разжались. Мужчина снова закашлялся, перевернулся на бок, выплевывая на землю черную слюну.

— Я… я… спасибо…

Когда закапывали тело Антона, его мать кричала так, словно огонь жег ей ноги. Она не поверила мне и не простила. Наверное, на ее месте я тоже бы не простил.

— Не стоит благодарности, — чуть развернувшись, я ударил его в висок. Мужчина затих. Я стянул с него куртку и джинсы, кое-как переоделся. Одежда была грязной, сухой и теплой. Поднимаясь, нечаянно задел ногой человека, медленно обошел мусорные баки, машинально сплевывая сгустки крови. В конце переулка стояла большая машина с красными крестами на пузатых боках. Рядом с ней суетились люди в белых халатах. Я приблизился, стараясь не попадать взглядом в полыхающий дом. Огонь с голодной жадностью поглощал массивные конструкции, и теперь, как мне казалось, пожарные здесь были уже совершенно ни к чему.

— Там раненый, — сказал я какой-то женщине в белом халате.

— Где? — коротко спросила она. Я махнул рукой в сторону баков.

— Поняла. Ребята, — бросила она не оборачиваясь, — там еще один… А ты, парень, иди-ка в машину!

Я не сразу сообразил, что ее слова были обращены ко мне.

— Я? Зачем это?

— Иди-иди… зачем, почему… Толик! Глянь, что у него!

Меня подхватили под руку, ощупывая на ходу, затолкали в машину.

— Рана на голове… сотрясение, возможно… а так ничего… цел… Парень, да ты, никак, в рубашке родился!

— Нет, не в рубашке, — попытался возразить я. Толик почему-то захохотал. — Пусти… я пойду…

— Осторожно! Осторожно!

Это командовала женщина в белом халате. Толик толкнул меня на кушетку возле стенки.

— Кислород! Живо!

В машину вкатили носилки с тем самым мужчиной, которого я вытащил из горящего дома. Он все еще был без сознания, мой удар оказался надежнее огня. Толик отработанными жестами натянул на лицо мужчине какую-то прозрачную маску, похожую на собачий намордник.

— Чой-то мне фейс его знакомым кажется, — заметил он мимоходом. — По телеку, кажется, видал. Что с ним, Милка?

— Открытых переломов и ожогов нет, — прокомментировала женщина от дверей машины. — Скорее всего отравление и так, по мелочи, ушибы, ссадины… Давай, отправляйся в больницу. Тут только трупы остались.

— А ты?

— Трупы, Толик! С трупами ты мне не помощник…

Я снова попытался выбраться наружу, и меня снова толкнули назад, прочно усадили на сиденье. В голове застучали булыжники. Я схватился за виски, стиснул зубы, не желая кричать. Дверцы машины захлопнулись, загудела сирена. Мужчина в наморднике открыл глаза. Он смотрел на меня внимательно, запоминающе, и я пожалел, что не убил его сразу.

Мы поехали.

— Принимай, Машунь!

— Давай, шевелись! Куда его, Толик?

— Этого — в ожоговый… этого — на рентген, сотрясение, возможно… Эй, парень! Парень, куда ты?

Я ушел. Вернее сказать, сбежал — от врачей, от человека, которого спас, чтобы забрать себе его куртку. От самого себя тоже пытался сбежать. Не получилось. Я метался по улицам, а дьяволенок внутри меня вздыхал горестно: «Я голоден! Ты не убил человека, и я остался без ужина!» Я старательно игнорировал его вздохи. «Отвечай: почему ты так со мной поступаешь?» «Ну пойми, какое удовольствие добивать раненого?» «Тебе, может, и никакого! Но я-то есть хочу!» «Заткнись!» «Сам заткнись!» «Ты! Ты!.. Ты — прожорливая маленькая мерзость!» «С кем поведешься!»

Идти становилось все трудней. Болели мышцы рук и спины, растянутые под тяжестью человеческого тела. В ушах гудело, а улица перед глазами норовила то разбежаться в разные стороны, то подпрыгнуть до уровня моего лица. Каждый следующий шаг давался тяжелее предыдущего, и в какой-то момент я осознал, что падаю. Падение, правда, удалось преобразить в изящное сползание по стене ближайшего дома, но факт оставался фактом: я упал, и подняться снова мне было не под силу.

Ветер, серый и злой, бил в лицо, протискивался под одежду, рвал каменную стену. Холода совсем не чувствовалось. Наверное, у меня начинался жар, и это было плохо, очень плохо, потому что с температурой, без еды и крыши над головой выжить в городе было невозможно. А тут еще этот звон — гулкий, мелодичный и полный боли, словно у кого-то рвалась из тела душа. Он заполнил меня изнутри, разрывая сердце, легкие, голову своей тяжестью. Продираясь сквозь пелену из гнева, страха и чужих слез, я искал глазами источник этой муки. И нашел.

«Она не вернется, мой Бог».

«Я знаю».

«Она не вернется. Она все равно, что умерла».

«Я знаю!»

«Не ищи ее, она не хотела этого».

«Я знаю!!»

Через дорогу в центре небольшой площади высилось странное бело-голубое здание. Узкие окна с цветным стеклом, высокие башенки с куполами в форме луковичных головок, кресты на их макушках… И звон. Он рождался где-то под этими куполами, но не задерживался там, а растекался вокруг, заглатывая внутрь себя все прочие звуки города. Церковь. Обыкновенная церковь, она раздражала меня сильнее, чем огонь, чем люди, проходившие мимо. Кто-то останавливался, задирал голову вверх и слушал, кто-то исчезал внутри, большинство же просто торопились по своим делам, словно не замечая боли, которую принес в город этот звон. Я завидовал им, потому что сам еще не владел искусством безразличия.

«Не кричи! Ты сходишь с ума!»

«Замолчи! Замолчи! Ты не представляешь… Я все слышу, слышу ее…»

«Мой Бог, когда же это кончится?»

«Не спорь с Судьбой, мальчик. Никогда не спорь, она все равно возьмет свое. Колокольчики… Лес зовет… Я, и правда, схожу с ума?..

«О нет, все гораздо хуже, мой Бог…»

«Что же может быть хуже?»

«Любовь, полагаю. Разве ты не любил никогда раньше?»

«Нет».