Гранит надгробий (СИ) - Сорокин Дмитрий

— Да вот не знаю, — вздохнул я. — Никогда способностями к предвидению не обладал, а тут прямо ноет в груди, что приближается какая-то масштабная беда.

— Имей в виду, дружище: что бы там ни приблизилось, я с тобой.

— И я, — негромко сказала Мария.

— Спасибо, друзья.

Нет, жизнь не кончилась. Это было и плохо — потому что горе-то — вот оно, проклятое, никуда не делось, но и, что уж там, хорошо, потому как жить — лучше, чем не жить. Да, жить в клетке. И не просто в клетке, а построенной и охраняемой теми самыми людьми, которые веками не давали стране вдохнуть полной грудью и жить исключительно собственным разумением, а не по чьей-то там воле. Да-а, только по воле настоящей и убийственной — что такое менталист Грозный в твоей голове, Кирилл Антонович уже успел узнать на горьком опыте, повторения оного не желал ни в коем случае, так что был вынужден смирить бунтарские замашки и… просто заниматься наукой. Задачки ему здесь подкидывали, в принципе, довольно интересные, но мелкие, масштабности не хватало. И после того проекта, который он в одиночку задумал и успешно осуществил, размениваться на мелочи было, откровенно говоря, как-то уже не по чину и даже обидно.

Эх, Маша, Маша. Как же так вышло-то? Единственная дочь доктора Стрешнева погибла в результате нелепейшего несчастного случая, сломав шею на лестнице, и обезумевший от горя доктор магической биологии не нашёл лучшего выхода, как создать дочь заново*. И ведь почти получилось, но в последний момент, в самый день свадьбы дочкин жених Владимир Дубровский распознал-таки подмену…

*Более-менее подробно эта история изложена в романе «Бездарь и домовой».

Да и жилось здесь почти как дома. Жена рядом, весь собственноручно сделанный Стрешневым «зоопарк» здесь же, за вычетом кота Василия с женой и детьми: перенявший хозяйскую оппозиционность к властям, говорящий кот сумел эвакуировать семейство до тотальной облавы, которую устроили опричники со страшниками. Словом, всё почти хорошо. Но нет цели, и Стрешнев чувствовал, что такими темпами скоро в черную меланхолию впадёт. А жить всё же хотелось. Вкусно есть, цедить хорошие вина, регулярно наведываться к прекраснейшей жене. Вот и мучила учёного бессонница — которую ночь подряд.

— Доброй ночи, Кирилл Антонович.

— Кто здесь? — без особого испуга, благо, физическая сила никуда не делась, спросил Стрешнев и, включив ночник, увидел перед собой домового. Явный арагонец, хотя их же, вроде, всех вывели? Только седой и отчего-то одноухий. — Террибле Бромиста?

— Да, сеньор доктор. Меня зовут Хосе, и я действительно Террибле Бромиста.

— Простите, не верится. Как вам удалось уцелеть?

— Благодаря любознательности моего хозяина. Он узнал, как отключить меня от внешнего управления из лаборатории, и не допустил моей гибели.

— Это он отрезал вам ухо?

— Да.

— Хорошо. Что привело вас ко мне?

— Хочу предложить вам интересный проект. Как насчёт создания на Тверди новой расы разумных существ?

— Хм, однако! Вы имеете в виду домовых арагонского типа?

— Именно, сеньор.

— Премного занятно! — развеселился доктор. — То есть вы, как последний уцелевший, приходите ко мне, и хотите, чтобы я сделал вам подружку и снабдил вас обоих необходимыми для размножения органами?

— Только последнее, сеньор доктор. Только последнее. Жена у меня уже есть. И мы очень любим друг друга. Но мы действительно последние.

— Интересно! Признаться, сударь вы мой, действительно интересно! Но как вы себе это представляете? Вам известен мой нынешний статус?

— Да, конечно.

— И?..

— Я в состоянии мгновенно перенести вас куда угодно.

— Только не отсюда, мой маленький друг. В этом месте вы со всеми вашими чудесами — бессильнее младенца.

— Значит, помогу вам выйти туда, где это станет возможным.

— Допустим. А как быть с моей женой? Вы представляете, что с ней будет, если я сбегу, а она останется?

— Карамба! — ругнулся домовой. — Тогда заберем ее с собой.

— И куда мы все переместимся?

— В любое место, какое вы укажете.

— Предположим. А вы сможете обеспечить нам хоть какой-нибудь уровень комфорта?

— Любой, — не сморгнув глазом, ответил Хосе.

— И вопрос: а мне-то это всё зачем? Что я с этого буду иметь?

— Во-первых, вы станете автором уникального проекта, каких не знала мировая история. Во-вторых, вы получите пожизненную помощь домовых — сперва нас с женой, впоследствии наших детей и внуков.

— То есть, вы собираетесь предать своего хозяина, который спас вам жизнь?

— Нет! — рявкнул Хосе. — Но я вполне могу помогать вам, одновременно служа ему.

— Как-то у вас всё пока вилами по воде, — с сомнением покачал головой Стрешнев.

Дверь открылась бесшумно. На пороге возник рыжий бородатый мужчина в мятом белом халате, заляпанном, в том числе, определённо, кровью.

— Однако, здравствуйте, как говорит один мой знакомый учитель из Полесья, — произнёс он, щёлкнул пальцами, и Хосе обмяк безжизненной тряпочкой.

У нас получилась чудесная ночь. Увы, последняя на многие месяцы — так мы с Наташей договорились, чтобы не рисковать едва зародившимся у неё под сердцем малышом. Но прямо сейчас нам было несказанно хорошо. Мы просто молча лежали, обнявшись, и просто молчали о главном.

Тем чужероднее прозвучала трель видеовызова.

— Какого хре… — протянул я руку за планшетом, но, увидев, кто меня вызывает, прикусил язык и принял вызов, отвернув экран от Наташи, пусть даже она успела юркнуть под одеяло. Такие вызовы необходимо принимать в любом состоянии в любое время суток. — К вашим услугам, Фёдор Иоаннович. Доброй ночи.

— Милостивый государь Фёдор Юрьевич, — с суровым сарказмом в голосе изрёк царевич, держа в руке обездвиженного Нафаню. — Соблаговолите явиться ко мне в Слободу сегодня в… — тут он посмотрел на наручные часы. — Да, успеете. В десять часов утра. Для получения строгого выговора с занесением, — и разорвал связь.

— Фе-е-едя… — голос жены дрожал, глаза казались огромными. — Что ты натворил⁈

— Не я, — покачал головой. — У него Нафаня, в отключке. Но как и зачем он туда попал — понятия не имею.

— И что теперь будет?

— Полагаю, ничего особенно страшного, — немного подумав, ответил я. — Потому что в противном случае усадьбу уже штурмовали бы опричники. А в самом худшем варианте у меня бы просто взорвалась голова. А так — всего лишь на ковёр вызывают, причём почти вежливо. Спи и ничего не бойся. А я поехал выручать Нафаню.

Я гнал «Урсу» в столицу, не обращая внимания ни на дорожную милицию в земщине, ни на камеры в более цивилизованных местах, и думал только о том, что же, чёрт его побери, натворил этот комок магических заклинаний и неведомой хтони, что сам Грозный не поленился среди ночи вызвать меня пред свой лучезарный лик. И ещё думал что вот оно, то самое полножопие, предчувствие которого тяготило большую часть дня.

До Александровской Слободы долетел, почти нигде не останавливаясь. Прошёл необходимые проверки, был направлен в нужном направлении и без четверти десять уже сидел на крайне неудобном стуле перед кабинетом, табличка на двери которого гласила: «Nachal’nik Glavnogo Shtaba Ego Velichestva Uchyonoy Strazhi statskiy sovetnik gross-professor Fedor Ivanovich Poliklinikov».

Его высочество гросс-профессор предполагал мотать мои нервы на кулак. По крайней мере, полчаса спустя, в десять с четвертью, приёмная оставалась такой же безлюдной. Но я не дал ему глумиться над собой дальше, и просто заснул, сидя на этом ужасном стуле. И проснулся от того, что кто-то тронул за плечо.

— Уже пора, — даже как-то участливо сказал Грозный-младший.

Я посмотрел на часы: половина двенадцатого. И вслед за царевичем вошёл в кабинет.

Обстановка кабинета начальника главного штаба до того поразила нарочитым аскетизмом — будто в земщине оказался — что я даже проснулся.