Терновий путь - Чайковская Диана

Страшная мысль пронеслась в голове Акулины да там и затихла.

– Ступай с Богом, – махнула рукой на Богдана, а сама отправилась в хату – на травах гадать да домового спрашивать, может, подскажет чего.

Знамо дело: если девка ходит хмурая, от мужа чурается, как от проклятого, и утопает в молитвах – значит, либо прокляла-таки Прасковья по чужой просьбе, либо полюбила другого и не хочет больше белого света видеть.

Вернувшись в хату, Акулина поставила под печь молока с кровью и громко сказала:

– Дидо-дидо, иди сюда! Угостыся!

А сама стала глядеть: жадно начнёт лакать и стукать, чтоб дала ещё, то-таки Прасковья – чтоб ей одни падальщики снились! – а если сделает глоток-другой и затаится, то нет там ведьминого следа – только боль, пожирающая сердце.

За печью послышалось лаканье: глоток, второй – и всё! Наступила тишина. Ох, плохо дело! Хлопцев-то в Треновке много, а как найти того самого? А если то не из местных, а заезжий солдат или кто-то из Красного Гая? Ищи – что ветер в поле! Хлопцу-то не много надо, чтоб девку обидеть или след в сердце оставить, а она потом ночами не спит и сжирает себя, не видя ни солнца, ни Бога. К Прасковье, что ль, идти да просить, чтоб погадала на козьих костях? Ну нет! Эта и нагадает, и спросит потом, и хорошо, если своих чертей не пришлёт, что под юбкой вьются.

Акулина разложила травы, посмотрела на полынь и крапиву, повертела в руках пижму и еловые ветки, напрягла память, вырывая оттуда куски воспоминаний, связанных с Лесовиком-господарем. Обижала ли она его когда-нибудь? Нет. Носила ли дары? Бывало. Стало быть, в милости не откажет, разве что погрохочет на весь перелесок и попугает, проверяя, крепка ли её воля. Ну то ничего, то пережить можно. Главное – до Ксанки добраться и разузнать, кто её обидел и почему она вьётся вокруг Ковалей и Радьков.

4

Не так-то просто поговорить с мавкой, особенно если та затаила обиду на род людской. Акулина решила переждать до следующих сумерек – нынче уже поздновато готовиться, да и ждали её под вечер в хате казачки Леськи, где, по слухам, черти безобразничают: в печь забрались и не хотят вылезать. Ну то дело нехитрое: перекрестив их осиной да получив куриную ногу и четыре яйца как плату, она с облегчением вернулась в хату. Ещё бы: хворая спина разболелась люто, будто сглазил кто.

«Не девка уже, штоб на твёрдом лежать», – ругалась на себя Акулина. Не захотела стеснять и обижать хозяев – так возись теперь с заговорённой водой и карабкайся на полати со стонами. Были, правда, другие способы – хоть к Прасковье на поклон иди, хоть в город поезжай мимо оврагов да перелеска, если нечисть пустит. Только Прасковья, пожалуй, получше будет.

Доходили до Терновки слухи, будто царь их, Лександр, дружбу с бесами завёл, и бесы ему шептали в уши, отчего всякая хвороба берётся и как с ней бороться, и каждого беса царь разослал по городам, велел люду к ним хаживать да у них только и спрашивать, только нельзя, нельзя ведь честному человеку к ним! Грех то – во внутренностях копаться да Божью немилость на плечах тащить. А она – что крест голгофский!

Поохав, Акулина забралась на печь, укуталась в одеяло и принялась наговаривать:

Начитывала-начитывала – а после сама не заметила, как провалилась в тягучую дрёму, что понесла её меж землёй и небом, туда, где одни ангелы хаживают да добро засевают, что тот ячмень.

Налилось солнце, как яблоко по осени, царапнуло боком верхушки перелеска. Акулина поджала губы: нельзя идти к мавкам хмурой, а как иначе, если поутру в поле с больной спиной, а затем то обереги занести, то кур заговорить, чтоб неслись лучше, то порчу отыскать да закопать в землю. Ни продыху, ни покоя, ещё и Михайло наругал, что в церкву давно не ходила, на иконы не глядела, у Бога благодати не просила, а ведь то тоже большой грех.

Наспех ополоснув лицо, Акулина взяла свитку с вышитыми внутри крестами и веточками полыни, чистую, светлую. Затем завернула в полотно заготовленные дары: багряные, малиновые, зелёные ленты, что девки на Купалу надевают, свежий хлеб, мёд, засушенные головки маков, ромашек, прибавила охапку проса. Осталось самое страшное в хате.

Акулина шагнула к красному углу и бережно, будто боясь обжечься, подняла белоснежное полотнище, под которым прятались иконостасы, не видящие и не ведающие происходящего в хате. Она трижды поклонилась Богородице, Христу, а затем повернулась к Святому Николаю, облачённому в золочёные одежды, и заговорила шёпотом:

И вышла из хаты, не оборачиваясь и не разговаривая ни с кем по пути – лишь продолжала шёпот:

Тут – как проклятье Прасковьи на поседевшую голову! – вырос из ниоткуда Гриц Коваль, встал посреди дороги, зыркнул недобро на Акулину. Она замолкла и пошла в сторону, надеясь обойти, а Гриц за ней да снова встал поперёк. Ай, дурень! Весь заговор сорвётся – и собирайся завтра, заново дары готовь! Вот ведь голова неразумная.

– Не ходы до них, – заговорил Гриц. – Совруть, сожруть, а как мы без тебе?

О как запел! Вёснами и вёснами никому не было дела до Акулины, до жизни её, до спины больной. Беда какая – справляйся, баб Кылыно, сама, ты ж знахарка, тебе виднее, а лучше к попу сходи да покайся, тогда и попустит. А тут вдруг такое любопытство нежданное, будто кто подговорил – а может, сам догадался.

Акулина окинула его мрачным взглядом, прищурилась, покрепче сжала дары. Ничего, и у неё найдётся средство от глупого мужичья! Недолго думая, она продолжила заговор, только шипяще, по-змеиному, ласково – для нечисти, гадко – для прочих:

И точно: подул ветер, послышалось отовсюду весёлое «Агу-у-у! Агу-у-у!» – и побледневший, как поганка, Гриц, попятился за чужой оплетень, заколотил изо всех сил в дверь мазанки, надеясь переждать бурю. Акулине до него дела не было – развернулась и пошла дальше. Сведут в могилу – значит, такова доля, нечего было под руку лезть. Его же, дурня, семью спасает!

А перелесок ждал её – подстилал под ноги тропы без веток и колючек, вёл короткой дорогой, не через поля, а сразу к речке, оттуда – в объятья деревьев, зелёных, раскрывших кроны ещё месяц назад. Заполонила листва небо, запрятала его, оставив лоскутья закатного света, что растекался то ли ягодным соком, то ли кровью, нечистой или пролитой силой, недобрым умыслом.

Акулина размотала узелок, разложила на пне дары, продолжая приговаривать:

Килина учила, что нужно ещё сплясать вокруг пня, повеселиться да покружиться с хохотом, чтобы мавки наверняка пришли. Да где ж тут покружишься, когда по хребту волна боли нет-нет да течёт, жжётся у шеи, обвивает поясницу. Э-э, нет, ей бы до дома доползти после всего – уже будет славно!

«Колода старая», – Акулина с трудом удержалась от того, чтобы не цокнуть языком, лишь губы зло пожевала, тоскуя о минувших вёснах, о купальских кострах, когда летаешь птицей по полям и дворам и не трогают тебя ни боли, ни кусючие хворобы.