Чёрное проклятие (ЛП) - Берри Лина

С этими последними словами, оставив меня с холодным потом на спине, он спускается по нескольким ступеням, чтобы присоединиться к своей команде, и хватает бутылку рома. Я не осмеливаюсь пошевелиться — настолько он заставляет меня дрожать от страха; снова я не свободна и остаюсь пленницей собственного ужаса. Огромный тёмный ворон опускается рядом со мной, расправляет крылья и пристально наблюдает. Прислонившись к главной мачте и попивая вместе с громадным пиратом с длинными дредами, имени которого я всё ещё не знаю, он смотрит на меня с такой силой, что мог бы прожечь меня насквозь, будь у него такая власть.

Пока пленник кричит от боли и отчаяния каждый раз, когда его обжигают раскалённой кочергой или метким выстрелом из пистолета, чтобы он мог продолжать корчиться, я смотрю на птицу чёрную, как бездна, такую же мрачную, как его глаза, лишь бы не видеть эту картину ужаса. В открытом море мы проходим мимо рифов, способных пробить корпус корабля, но, похоже, их это нисколько не тревожит. Когда заключённый испускает дух после нескольких часов страданий, приводят другого, и этого я узнаю среди тысячи.

— Вот и наш пухлый поросёнок!

Насмешливый смех пиратов пробирает меня до костей, и всё же я продолжаю смотреть на этого человека, который без малейших колебаний убил моих родителей у меня на глазах, прежде чем подчинить меня насилием. Вспышки ударов кнута, звук, его смех заставляют меня закрыть глаза и сосредоточиться на дыхании, которое ускользает от меня. Моя спина будет помнить это вечно, всё моё тело вызывает у меня отвращение в этот самый миг, и, когда я открываю глаза, это происходит потому, что ворон издаёт глухой крик. Я понимаю, что мой взгляд мутнеет от слёз. Две из них срываются и позволяют мне встретиться глазами с полностью белым, лишённым зрачка взглядом капитана. Мне хочется закричать от ужаса, но я словно парализована. Он снимает свою почти безупречно белую куртку, пока несколько его людей грубо обращаются с герцогом, прежде чем привязать его к мачте. Жестокость в его взгляде тревожит меня — он кажется разъярённым. Он передаёт свои вещи полулысому пирату и его сообщнику, затем достаёт кинжал, подаренный моим отцом. Один из его сапог опирается на маленькую бочку, поставленную перед герцогом, связанного, как свинью, предназначенную для вертела.

— Герцог, ребята!!!

Матросы вопят, поднимая бутылки вверх, чтобы чокнуться, пока одни аплодируют, а другие выкрикивают неуместные шутки. Со своей стороны, я продолжаю цепляться за деревянный край, чьи занозы впиваются мне в кожу. Птица рядом со мной стучит клювом по тёмному дереву, и я понимаю, что она по-своему приветствует происходящее.

— Вы правда думаете, что меня не будут искать по всему миру?!

Низкий голос герцога проникает в мои вены и рождает во мне непреодолимое желание бежать. Приступ паники вот-вот накроет меня, когда тембр его речи разносится в воздухе. Когда я слышала его голос с чердака, мне случалось прятаться в шкафу, вмонтированном в стену, о существовании которого никто не знал в моей комнате.

— Вот как…

Капитан играет остриём моего кинжала на кончиках своих пальцев, одновременно глядя на своих моряков.

— Похоже, господин герцог — важная персона, друзья!

Снова команда жадно хохочет, прежде чем капитан переводит взгляд на меня. Его взгляд без зрачков пронизывает меня; я не понимаю, что это значит, когда его глаза меняются таким образом, но я оцепенела. Уголок его губ медленно приподнимается в кривой улыбке, прежде чем он неспешно поворачивается к герцогу. Ловко перебрасывая мой кинжал между двумя пальцами, он подходит к мужчине, чтобы ответить ему:

— Видишь ли, приятель, всё, что было для меня действительно важным, я уже забрал. Так что…

Он снова ставит ногу на бочку, опираясь локтем на колено.

— Если только у тебя не яйца из золота, живым ты отсюда не выйдешь.

Герцог бледнеет; можно почти поверить, что он уже мёртв, настолько он становится бледным. Уверенность, которая прежде его наполняла, внезапно покидает его, уступая место жалкому умолянию.

— Умоляю вас, не убивайте меня! У меня есть влиятельные связи! Вы получите всё, что пожелаете.

Я не могу сдержать вздох и слегка закатываю глаза, слыша его жалобный вой. Заострённые уши капитана тоже улавливают это, и он наполовину поворачивается ко мне. Несмотря на его пугающие глаза, окружённые чёрным, я ощущаю это так, словно он ждёт моего мнения на этот счёт. Однако я не произношу ни слова. Никому не нужно знать, что я целыми вечерами умоляла его перестать мучить меня, даже просто перестать прикасаться ко мне в тех местах, которых он не имел права касаться. Мои ноги словно вросли в палубу, и я продолжаю наблюдать за ними, пока некоторые члены команды требуют пытать его перед тем, как убить.

— Давайте разрежем ему кожу и поиграем в морской бой!

Некоторые из них хихикают, другие предлагают проверить, действительно ли его яйца золотые, как намекнул капитан несколькими мгновениями ранее, а третьи предлагают содрать с него кожу, чтобы сделать из неё флаг этого корабля. Одна только мысль увидеть его в таком виде вызывает у меня желание вывернуть желудок наизнанку.

— Успокойся, приятель, мы не будем делать что-то одно из этого…

Он делает паузу, обнажая свою красивую улыбку с клыками, куда более выдающимися, чем у людей, прежде чем закончить:

— Мы сделаем всё сразу.

Команда празднует это как победу, после чего переворачивает человека, чтобы начать резать ему спину. Моряк с седыми волосами чокается с капитаном, затем похлопывает его по плечу и присоединяется к людям, которые начинают его раздевать, чтобы лишить его чести. Крики агонии герцога звучат одновременно как история ужаса и как возмездие. Когда ему отрезают мошонку, меня вновь едва не выворачивает желчью. Один из них прижигает рану, чтобы он не истёк кровью, как свинья, предназначенная для бойни. Моряк поднимает их вверх, прежде чем бросить на съедение акулам, проплывающим возле корабля. Мои ноги начинают дрожать, когда все они расступаются, чтобы показать мне кровавое творение на его спине. На этот раз это уже слишком — я бросаюсь к борту, чтобы снова извергнуть горечь из своего переполненного желудка.

Ужас, с которым я сталкиваюсь, тяжёлое испытание для меня, и он жестоко напоминает мне, что когда-то моя спина выглядела так же, как его. Теперь, стоя на палубе среди команды, я поворачиваюсь и прислоняюсь спиной к деревянному борту, чтобы обрести хоть какое-то равновесие. Нужно признать, что качка корабля, хоть и мягкая, вовсе не помогает моему желудку удерживать то, что в нём находится.

— Тебе не нравится представление, Сокровище?

Голос капитана доносится до меня в тот момент, когда он появляется рядом. Он принимает ту же позу, что и я, наблюдая, как его команда начинает срезать кожу со спины герцога.

— Нет, нужно быть сумасшедшим, чтобы получать удовольствие от таких страданий.

Его улыбка обнажает зубы, которые начинают казаться мне по-настоящему пугающими, прежде чем он отвечает:

— Мне нравится слышать, как они кричат. Это сладкая песня для ушей, разве ты не находишь?

Развлечённый, он тихо хохочет, прежде чем оставить меня, чтобы команда перевернула герцога, готового быть освежёванным самим капитаном. Бросив взгляд в мою сторону, искра в его глазах заставляет меня содрогнуться от страха, прежде чем я снова поднимаюсь на балкончик, пока герцог орёт, когда мой кинжал пронзает его кожу. Пышные рукава чёрной рубашки капитана приходят в движение по мере того, как он вырезает контур флага, который намерен сделать. Его моряки с воодушевлением подбадривают его, пока человек, который отнял у меня всё, терпит мученичество.

Глубоко внутри, хотя меня гложет чувство вины, я смакую эту месть, оставляющую во рту горький привкус. Это не вернёт мне родителей, но он получил всё, что заслужил, и даже больше.

Новая слеза скатывается по моей щеке, когда я наблюдаю за ним — его каштановые вьющиеся волосы запачканы собственной кровью и потом. Его выпученные карие глаза, пропитанные болью, которую он испытывает каждое мгновение, и натянутая кожа живота, слишком раздутого от того, что он ел всё то, что могло бы прокормить нас. Мой отец доверился ему — ради мести он не должен был этого делать. И всё же его желание отомстить за свою жену, изнасилованную другим дворянином, было более чем оправданным. Однако герцог принадлежал к тому самому кругу, поэтому он никогда бы не помог такому человеку предать огласке подобное дело в доме, столь благородном на вид.