Укротитель Драконов III (СИ) - Мечников Ярослав

Я помолчал. Он бадейку не брал. Я опустил руку вниз, чтобы не торчать с протянутой.

— Я не знаю, — сказал просто.

Смотрел мужчина на меня долго. Зрачки не двигались и сейчас вблизи это особенно ощущалось. Будто два чёрных колодца, и кто там, на дне, не разглядеть.

— Дай отвар.

Я снова поднял бадейку. Он взял аккуратно, двумя пальцами за крышку, как берут чужую вещь, которой брезгуют, но осмотреть надо. Отвернул крышку. Поднёс к ноздрям. Втянул запах коротко, потом ещё раз, глубже.

— Этот отвар для всадников, — сказал он. — Это я знаю.

В груди у меня тихо ёкнуло. Знает, значит.

— Я не знал, что для всадников. То что для всадников, это Костяник мне сказал. Мне его давали в племени. Перед ритуалом с яйцом. Чтобы не подкосило.

— Не очень-то помогло, раз яйцо тебя трижды отвергло.

— Помогло не упасть, — ответил ровно. — Подготовка к ритуалу тяжёлая, и телом, и головой. Без отвара я бы до яйца не дошёл. А ритуал, это отдельная история. Отвар тут ни при чём.

Пепельник стоял с открытой бадейкой и слушал. Кивнул один раз в знак того, что услышал и положил себе на полку.

— И этот отвар, по-твоему, даёт силу любому.

— Я не знаю.

Сказал это второй раз за минуту и понимал, что это лучшее, что могу делать сейчас. Шестнадцатилетний пацан, отвергнутый племенем, выросший на отцовских разговорах через письмо. Знать всё про отвары всадников я не должен. Знать кое-что от шаманки и от лекаря могу. Между этими двумя точками и сидеть.

Пепельник поднёс бадейку к губам. Сделал глоток. Подержал на языке и проглотил.

Постоял.

Окно в углу зрения мигнуло коротко.

[ОТВАР СПОРЫШ-КАМНЯ. Объект]

[Резонансных телец в лёгочной ткани: не обнаружено]

[Активные компоненты пройдут через тело без эффекта]

[Прогноз: ощущения отсутствуют]

Так и думал, что без той самой нити под рёбрами, отвар работал как обычный травяной настой. Может, чуть тёплый, чуть горький. И всё.

— Ничего, — сказал Пепельник.

— И не будет ничего, — кивнул я. — Пока не сядете рядом со зверем. Это не выпил и сразу Всадник. Это для тех, кто работает с дрейком напрямую. Я когда работаю, ощущаю это тут.

Положил ладонь себе на грудь, чуть ниже ключиц.

— Что именно ощущаешь.

— Усталость. Будто долго бежал. Голос садится, в висках стучит. Отвар это снимает. На время. Чтобы зверь не услышал, как я устал.

Он стоял и думал долго. Я насчитал семь вдохов. На восьмом он сказал:

— Падаль. Ты темнишь.

Голос пошёл тише прежнего. Это у него знак, наверняка, когда Пепельник переходил на шёпот, нужно слушать особенно внимательно, потому что после шёпота приходили решения.

— Ты говоришь, что тянет. Не говоришь, что именно тянет. Ты говоришь, что отвар помогает. Не говоришь, чему помогает. Ты ходишь вокруг одного слова и обходишь его, как обходят горячий камень. Молчун с тобой час и записывал ответы. Я их прочёл. Хорошие ответы. Гладкие. И за каждым гладким ответом я слышу то, что ты не сказал.

Я молчал. Сзади за плечом у меня Молчун всё так же не дышал.

— Молчун пишет мне в отчёте, что у тебя есть метод, что метод этот завязан на твоём подходе, что подход твой клан может взять через тебя как мастера. Я Молчуну верю. Молчун редко ошибается в зверях. Только Молчун, — он чуть кивнул в сторону парня за моей спиной, — мне сказал ещё одну вещь. Что ты охотно идёшь на сотрудничество. Что ты хочешь быть в клане. Это он мне написал. А я хочу услышать от тебя.

Поднял на меня глаза. И в этих красных, не моргающих глазах сидело что-то такое, от чего под рёбрами повеяло сквозняком.

— Ты ходишь по тонкой горной тропе, Падаль. С двух сторон от тропы пелена. И в пелене тебя кое-кто уже ждёт. Я могу столкнуть тебя сейчас. Могу не столкнуть. Решает твой следующий ответ. Что это за сила, которую ты тянешь из себя. И как ты собираешься передать её другим.

В горле пересохло. Я сглотнул спокойно.

Помолчал. Собирал мысли. Они у меня в этот момент шли быстро и складно, потому что я этот разговор крутил в голове — не с Пепельником, так с кем-то другим, рано или поздно.

— Первое, — сказал я. — Когда мы с Грохотом говорили, речи о том, чтобы я учил других, не шло. Был уговор простой. Я делаю одного дрейка в неделю. Молчун рядом, наблюдает. Я получаю свой дом и свой паёк. Сейчас условие новое.

Губа у Пепельника дёрнулась, как у человека, который услышал то, чего слышать не собирался. Я продолжил, не останавливаясь.

— Это первое. Второе. Я согласен попробовать научить. Я не темню. Я говорю как есть. Сила, которую я в себе чувствую, работает у меня по одному правилу. Если я уважаю зверя как существо, которое думает и решает, что-то подключается. Я не знаю, как это назвать. Это что-то идёт от меня к нему и обратно. Без уважения никакого подключения нет. Сколько ни гуди из груди, сколько ни шепчи, сколько ни корми с руки. Это самое важное, что я могу про себя сказать.

Пепельник слушал, не перебивая. Бадейку в руке держал ровно, пар из горлышка тонко шёл и оседал на его пальцах.

— ТЫ ГОВОРИШЬ О СВЯЗИ.

Это он сказал не громко, но жёстко. Жёстче всего, что я от него слышал за все недели. Голос пошёл низом, и в нём прорезалось предупреждение.

Связь, в клане, в устах Железной Руки, это слово опасное. Назвать вслух то, что я делаю, словом «связь», значило признаться в том, чего у отвергнутого быть не может, и одновременно поднять флаг, на который слетится больше внимания, чем я сейчас в состоянии нести.

— Какая связь, — сказал я и сам услышал, как у меня в голосе села обида, которая у шестнадцатилетнего Аррена жила в груди три года. — Связь у тех, у кого Дар. У тех, кого яйцо приняло. Меня яйцо отвергло трижды. Какая у меня связь. Это что-то другое. Я не знаю, как назвать. Если бы у меня была связь, я бы сейчас не в загонах сидел, а у деда в Громовом Очаге.

Слова пошли сами. Они в этом подростке были, я их только выпустил.

— Это не связь, — повторил тише. — Это просто внимание к зверю не как к товару, а как к тому, у кого внутри что-то есть. Если так подойти, зверь отвечает. Чем именно отвечает, мне самому не до конца ясно. Но отвечает.

Пепельник молчал. Дышал чуть чаще, чем до этого. Я это видел по тому, как у него по куртке на груди шла мелкая ровная волна. Раньше волны не было.

— Нам не нужна смена философии, Падаль, — сказал он наконец. — Нам нужны методы. Ты понимаешь, чем философия отличается от метода? Метод можно записать. По методу можно обучить десятерых. По методу клан работает. Философия в клане одна. И она моя.

— Понимаю.

— Тогда говори по делу.

Я выдохнул через нос иихо. Внутри уже сложилось то, что я собирался ему предложить. Складывалось это во мне какое-то время, и сейчас само выкатилось наружу.

— По делу так. Всех Псарей этому не научить. Тут вы правы, и я с этим спорить не буду. Большинство просто не сможет, у них рука сама за крюком тянется, я видел. Но если взять пять-шесть человек, отобрать по личным качествам, не по силе и не по выслуге, а по тому, кто способен сесть рядом со зверем и помолчать час, это уже направление работы. Другое направление, рядом с тем, что у клана сейчас.

Пепельник смотрел.

— И главное, — сказал я, — я предлагаю не разговор об этом. Я предлагаю попробовать сегодня. Здесь. С Угольком. С вами. Вам ведь важна эффективность. Если у вас сегодня получится подать ему команду без кнута, и он её выполнит, значит, метод передаётся. Если не получится, значит, я тут лгу или метод сидит во мне одном. И тогда у вас на руках будет основание решать, что со мной делать дальше.

Я замолчал.

В загонах было тихо. Псари ушли наверх, кнутодержатели тоже. По дальнему ряду клеток кто-то из дрейков переступил тяжёлыми лапами, цепь звякнула один раз и затихла.

Пепельник стоял с бадейкой в руке. Смотрел мимо меня, в стену каменной кладки за моим плечом. Думал видимо.

Потом перевёл взгляд обратно на меня. Дышал теперь ровно, волна на груди ушла.