Гранит надгробий (СИ) - Сорокин Дмитрий

— Пожалуй, готово, — произнесла Аделина Феофановна.

— Ну-ка, ну-ка, — оживился отец, задремавший было над чашкой чая. Подошёл, посмотрел. — Изумительно! Вы настоящая волшебница, голубушка!

— Мне бы зеркало, — с некоторой тоской пробормотал я.

— Сейчас будет тебе зеркало. Родион! Вносите! Федя! Закрой глаза. По-честному. Закрой, и представь, что перед тобой… Ну, хотя бы, тот чиновник из Калуги. Или покойный Ипполит. Представил? А теперь смотри!

Я открыл глаза — и ужаснулся. Нет, в зеркале отражался именно я, никаких новых деталей на лице не прибавилось. Но с помощью каких-то неуловимых, незаметных глазу штрихов Аделина, и впрямь, сотворила настоящее чудо: из зеркала на меня смотрела такая лютая сволочь, что самому страшновато стало.

— Главное, как парня выручишь и в машину посадишь, сотри грим, а то он перепугается, а нам такое не надо.

— Чем стирать? Водой смывается?

— Достаточно закрыть лицо руками и сказать «до новых встреч, дорогие друзья». Потом убрать руки — и вы снова станете прежним, — улыбнулась гримёрша.

— Прелестное заклинание. Спасибо!

Четверть часа спустя жуткий некромант дядя Фёдор выехал в Ясную Поляну за племянником.

Глава 26

Плюс один

Убиться веником: при въезде в усадьбу графов Толстых меня встречал ливрейный лакей и несколько вооруженных до зубов охранников в военной форме времен последней зарубы с Авалоном. Вооружены, правда, были автоматами Татаринова: ретрограды они там или нет, но Толстые всё же явно не дураки.

— Нафаня, снимай весь этот цирк, князя повеселим, — негромко проговорил я. Потом опустил стекло и надменно процедил: — Княжич Ромодановский к графу Толстому. Назначено.

Бледный лакей героически кивнул и открыл ворота — вручную. Бледные охранники расступились, на всякий случай приняв стойку «смирно».

— Благодарю за встречу, — брюзгливо бросил я, въезжая. — За почётный караул — отдельно, князю будет приятно.

По широкой ухоженной аллее я нагло подкатил прямо к ступеням главного входа в усадьбу. С невидимым домовым на плече поднялся к тяжёлым дубовым дверям, которые с немалой натугой распахнули передо мной ещё два ливрейных, оба бледные.

— Его светлость княжич Фёдор Юрьевич Ромодановский к его сиятельству графу Льву Львовичу Толстому! — провозгласил очередной бледный в ливрее.

— Мир этому дому! — громогласно возгласил я, воздев руки ввысь, и демонически захохотал.

«Мне отчаянно стыдно за коллег-газетчиков, — смятенно думал я, с самым зловещим видом следуя за провожатым в кабинет графа. — Сделали из меня монстра на ровном месте, а ведь я белый и пушистый! Вот даже обидно… немного. Ладно, прочь рефлексии, у меня встреча со Львом Толстым!»

Граф Лев Толстой, надо отдать ему должное, сохранял спокойствие и бледным не выглядел. Ещё в большой плюс я ему записал то, что на долгобородого автора «Войны и мира», чьи портреты замозолили мне глаза в далеком детстве прошлой жизни, он не походил ни чуточки. Да, дедушка весьма преклонных лет, но ничего общего.

— Здравствуйте, Фёдор Юрьевич.

— Лев Львович, — коротко наклонил голову и схулиганил, не удержался: — Я вас категорически приветствую!

— Явились насладиться нашим позором?

Так, разговор с порога пошёл всерьёз.

— Отнюдь, — серьёзно ответил я. — Просто забрать наше. Нечаянное, но наше. И я не вижу здесь никакого позора.

Увидев, что я не стал с порога бросать в бой легионы мертвецов, Лев Толстой осмелел:

— Да-да, не видите. А вот я очень даже вижу! Может, вам родовую фамилию сменить на Кукушкины, а? Подбрасываете яйца в чужие гнёзда!

Так, дедушку надо бы осадить, пока вразнос не пошёл.

— Скажите, граф, вы ведь читаете газеты, не так ли? — мягко спросил я, подпустив в голос мерзотности киношных персонажей типа Гримы Гнилоуста из «Властелина колец». — И вы наверняка читали, что в недавнее время нам довелось воевать с кланами Курбских и Радзивиллов?

— Да, читал, — подтвердил дед, пока явно не понимая, куда я клоню.

— Так вот, дражайший Лев Львович, не знаю, писали ли об этом в газетах, но Курбских после этого в живых оказалось лишь трое, из которых двое в тюрьме, а в некогда могучем и разветвлённом роду Радзивиллов на сегодняшнее утро оставалось всего пятеро некромантов. — И прошипел яростно: — Впрочем, с ними разговор ещё продолжается. Так вот, — вернул я голосу мягкие гнусные интонации, — вы уверены, бросая оскорбления великому роду князей Ромодановских, что желаете с нами повоевать? Мы-то можем уважить такие ваши побуждения, но что после этого останется от Толстых, кроме дыма и праха? К делу, ваше сиятельство! Нет и не было никакого позора. Что до связи моего покойного брата с тогда ещё будущей графиней Толстой — ныне, увы, так же покойной, — то не вам ли, прожившем на Тверди вшестеро против моего, знать, что такое меж людьми иногда случается? И да, от этого бывают и дети. Но, даже если рассматривать этот вопрос с точки зрения предрассудков нашего ханжеского аристократического общества, то оба участника этого, так вами называемого, «позора», уже мертвы — а мёртвые сраму не имут, подтверждаю, как некромант. Так что давайте мы с вами, как современные деловые люди, перестанем плести словесные кружева опасного остроумия, а просто сделаем то, ради чего я сюда приехал, и мирно разойдёмся, как караваны на Шёлковом пути? Уверяю вас, в эту секунду Ромодановские к Толстым никаких иных претензий не имеют.

Кажется, жуткий некромант Ромодановский выступил вполне убедительно. Нет, граф молодец, лицо сохранил, и бузить более не пытался. Такого животного страха, как его челядь, передо мной он тоже явно не испытывал. Но и на обострение более не шёл, требовать какой-либо сатисфакции от вопиюще молодого наглого белобрысого увальня — то есть, от меня, — не стал.

— Приведите волчонка! — крикнул Лев Толстой, позвонив в колокольчик.

Те же самые — или другие, но такие же — ливрейные лакеи втащили в кабинет графа мальчишку, связанного по рукам и ногам. А вот тут меня накрыло уже натуральным собственным гневом, и, нехорошо прищурившись, пришлось с полминуты дышать глубоко и ровно, чтобы не наворотить глупостей.

— Я не понял, — моему шипению могла бы позавидовать любая змеюка в ближайшем лесу. — Почему вы его связали⁈

— Развязать, немедля! — приказал Толстой. Лакеи, мешая друг другу, кинулись исполнять приказание. Едва мальчик обрел свободу движений, он оттолкнул лакеев и бросился к дверям.

— Алёша, стой! — крикнул я. — Я приехал забрать тебя отсюда!

Невероятно, но он остановился — у самых дверей, держась за ручку. Смотрел недоверчиво.

— Куда забрать? — глухо спросил он через целую вечность.

— К нам. К таким же, как ты. К твоему деду. В дом некромантов Ромодановских.

«Урса» мерно шла по почти пустой земской автодороге. Вдаль уносились убогие деревушки и зачуханные посёлки с потугой на городской тип. Прежде меня не на шутку волновал вопрос: почему в земщине, как правило, всё так скучно и убого? Память ехидно подбрасывала ответ в виде цитаты из Салтыкова-Щедрина о двух российских константах: пьют и воруют. Но почему, почему воруют-то, при очевидно жёсткой руке наверху вот уже полтыщи лет без малого? Дай ответ, Русь! — ясен пень, не даёт ответа…

Тема эта безысходностью своей надоела ещё во время летних странствий, поэтому сегодня я просто спокойно вёл машину в отчий дом, украдкой разглядывая в зеркале заднего вида своего пассажира. Высокий для своих лет, худой, как велосипед — но в лице, украшенном умопомрачительными большими серыми глазами (если у его матери были такие, все вопросы к брату Андрею снимаются), всё же улавливалось что-то такое наше — ромодановское, основательное. Ёжик тёмных волос — я единственный блондин в семье, в покойную матушку, и отец, и покойные братья были брюнетами.

Алёша, стараясь сохранять видимость безразличия на лице, на самом деле явно умирал от любопытства. И невиданный современный шикарный автомобиль (Толстые ездили на «Чайках» — машинах не менее роскошных, но шестидесятилетней давности, ещё на двигателях внутреннего сгорания), который едет быстро, но тихо. И здоровенный страшный медведь, назвавшийся его дядей, и неясная дальнейшая собственная судьба — но так хочется верить, что хуже уже не будет — всё это явно занимало парня, стрелявшего глазами во все стороны.