— Сядете, Луи? — спросила она, когда двигатель запустился.
— Нет, вы же уезжаете.
Он указал на тяжелую дорожную сумку, лежащую рядом с ней, но она настаивала, стараясь не выдать заинтересованности слишком явно:
— В это время года побережье Нормандии великолепно…
— Я знаю, но мне бы хотелось провести какое-то время дома, не выходя наружу.
— У меня сложилось впечатление, что от этой истории у вас остался горький привкус.
— Вовсе нет.
— Что же тогда?
Внезапно посерьезнев, он признался:
— Я слышал о предложении, которое вы получили.
— О котором?
— Вы прекрасно знаете, Аурелия… Вас вернули бы в милость… в обмен на последнего хрустального единорога…
Она нежно улыбнулась ему и положила руку на дверцу. Руку, которую он взял в свои ладони.
— Я представляю, что это была за жертва, — сказал он. — Ты не обязана…
— Ты говоришь глупости, Луи.
Ее захлестнули эмоции. Она убрала руку.
— До встречи, Луи.
— До встречи… И спасибо.
Она пожала плечами с притворным равнодушием.
— Жизнь — это трагедия, над которой можно посмеяться, Гриффон. И все со мной в порядке, не волнуйтесь.
Огюст понял, что пора трогать, и включил передачу. Гриффон провожал машину взглядом, пока она не скрылась за углом, на пути в Нормандию.
Внезапно оказавшись в одиночестве под палящим солнцем, он сказал себе, что давненько уже не бывал в Довиле [31].
