Конечно, еще не факт, что танки, «доведенные до ума», запустят в серию. Для этого же надо хотя бы один завод остановить, переналадить… А смежники? Проблем – уйма…
Репнин посмотрел на часы. Проблем, может, и уйма, а вот времени… Впрочем, он еще вполне успевает пообедать в ресторане. В кои веки очутился «на гражданке»! Надо воспользоваться предоставленной возможностью…
Пройти до Кремля, отдать часовому разовый пропуск и оказаться в цитадели советской власти было делом минутным.
А вот и Совнарком, он же Сенат.
Раздевшись и сдав оружие, Репнин прошагал к Свердловскому залу. Именно там происходили награждения.
А в том, что его пригласили именно по этой причине, Репнин не сомневался. Ну, не для того же, чтобы с вождем чайку испить?
В обширном круглом зале было довольно людно. В основном мелькали мундиры военных, хотя и гражданских костюмчиков тоже хватало.
Люди ходили, степенно беседуя или горячо споря, а самые усталые или предусмотрительные занимали кресла перед небольшим подиумом. Церемония близилась…
Репнин друзей и знакомых не искал, поскольку их тут не было и быть не могло, поэтому уселся с краю, продолжая благодушествовать.
Все присутствующие будто только и ждали, когда же он устроится, – всей толпой начали рассаживаться.
Стуки и грюки еще не стихли, а уже раздались аплодисменты – на сцену вышел Михаил Калинин. Седой, с лицом доброго дедушки, в черной шерстяной паре, всесоюзный староста был неотличим от тех фотографий, что помнил Геша.
– Уважаемые товарищи! – сказал Калинин. – Мы собрались здесь в то самое время, когда наша Красная Армия дала отпор немецко-фашистским захватчикам и переходит в наступление. Победы нашего народа в войне обходятся большой кровью, и тем ценней подвиг тех, кто, не жалея сил и собственной жизни, бьет врага на земле, в небесах и на море!
Репнин отвлекся, не слушая «всесоюзного старосту». Он всегда скучал на торжественных мероприятиях и не понимал, что ценного и нужного в многоглаголании «по поводу». Зачем? Чтобы подогреть энтузиазм? Так это такая штука, которая от температуры не зависит – энтузиазм или есть, или его нет. И вам никакими глаголами не поднять в атаку малодушных и ленивых, таких поднимают штыками…
Приглашенные дружно захлопали, и Геннадий понял, что речь отговорена. Калинин стал вызывать представленных к наградам.
Репнина кольнуло беспокойство: фамилия Лавриненко будет где-то в середине списка… И чего ты тревожишься? Награды тут горстями не раздают, орденоносцы редки, ими восхищаются и уважают. До времен, когда престарелые «звездные мальчики» из Политбюро будут вешать друг другу цацки на грудь, страстно лобзая, еще далеко.
И не факт, что те времена вообще наступят.
Будут перемены, будут обязательно. С его стороны выйдет настоящая подлость, если он так и останется скромно стоять в сторонке, колупая ногой песочек.
Вся думающая верхушка, включая Сталина, полагает, что впереди борьба за коммунизм и победа передового строя. Им же невдомек, что Лысый, Бровастый и Меченый откажутся от борьбы, по очереди развалив партию, экономику, весь СССР.
Ни один из них недотягивал до звания вождя – так, глупенькие болтунишки, за поведение и слова которых было стыдно всему народу. Зато сколько было слов, сколько залихватских девизов брошено в массы! То кукурузу сеем чуть ли не в тундре, то утверждаем, что «развитый» социализм у нас уже «развитой», то объявляем дурацкую «перестройку»…
Репнин прекрасно помнил то смутное время, когда заседания Верховного Совета занимали умы и захватывали почище иных реалити-шоу. И почему-то никто из радостных дураков, славивших «ускорение» и «гласность», не задумался даже, а что это за зверь такой – «перестройка»?
Ведь не программа это была, не перечень реформ со сроками, ответственными лицами и средствами, выделенными из бюджета, а просто звонкое слово, девиз, лозунг. Пузырь.
Лопнул пузырь, мыло в глаза попало, щипать стало…
– Дмитрий Федорович Лавриненко!
Репнин встал и прошел на подиум, чувствуя себя, как Геша-пятиклассник на вручении сладкого приза.
– Гвардии старший лейтенант Лавриненко!
– Поздравляю вас, товарищ Лавриненко, – ласково сказал Калинин, передавая две коробочки с орденом Ленина и Золотой Звездой, а также красную грамоту с золотым тиснением – «Герою Советского Союза».
– Служу трудовому народу! [893] – отчеканил Репнин и вернулся на место.
Как он ни бравировал, как ни уверял себя, что спокоен, невозмутим и все такое, а волнение давало себя знать.
Приятное волнение.
Ну, что ж… Теперь надо будет стать дважды Героем. Или трижды. Время у него будет.
* * *
Усталость одолевала, и Геннадий решил использовать неожиданную «увольнительную» по полной. Иначе говоря, вернуться в гостиницу и завалиться спать.
В чистой постели… В тишине и покое…
И что с того, что еще семи нет? Больше снов приснится…
Его планы были нарушены самым неожиданным образом – энкавэдэшник в форме майора подошел и сказал:
– Вас хотят видеть.
– Кто?
– Сам.
В этом увесистом слове было столько невыразимого почтения, что сразу становилось ясно, о ком речь.
– Куда идти?
– Я провожу.
Репнин поднялся на второй этаж и выбрался к неприметной двери, за которой открывалась приемная – за тремя столами сидели офицеры, одного из которых Геша узнал опять-таки по старой фотографии. Это был Поскребышев, заведующий сталинской канцелярией, очень спокойный, с круглой головой, обритой налысо, с добрыми глазами и тихим голосом.
– Вас ждут, товарищ Лавриненко, – сказал он негромко и провел Геннадия в следующую комнату, где несли службу еще несколько офицеров. Двоих Репнин узнал – они тогда, в снежном поле, держали его под прицелом.
Аккуратно обыскав Гешу, они пропустили его до заветных дверей. Репнин переступил порог сталинского кабинета.
Иосиф Виссарионович сидел за столом, обложившись папками и сосредоточенно хмуря брови, просматривал документы.
Подняв голову, он улыбнулся и сказал:
– А-а! Наш танкист номер один! Заходите, товарищ Лавриненко.
– Здравствуйте, товарищ Сталин.
– Присаживайтесь…
Покосившись на трубку, набитую табаком, вождь отвернулся от нее.
– Да вы курите, Иосиф Виссарионович, – вырвалось у Геши.
Вождь рассмеялся и взял трубку.
– Ну, раз уж ви дозволяете…
Он медленно, со вкусом раскурил, словно втягивая в себя огонек спички, и выдохнул клуб дыма. Сощурился.
– Вот это мне в вас и нравится, – проговорил Сталин. – Простота. Нэ деревенское простодушие, в котором присутствует туповатость, а та простота, которую может себе позволить человек с твердым характером и закаленным сердцем. В этом кабинете перебывало много людей – честных, но слабовольных, благородного происхождения, но малодушных, умных, но хитрых, храбрых, но глупых… Всяких. Ви меня заинтересовали именно сочетанием прямоты и ума, простоты и честности.
– Вы меня не знаете, товарищ Сталин, – возразил Геннадий, думая, что лишь ему одному понятен скрытый смысл этой фразы.
– Знаем, товарищ Лавриненко, – ухмыльнулся вождь, затягиваясь. – Было время навести справки. А ваше командование, разбирая затеянные вами операции, находит, что ви, как тактик, давно переросли старшего лейтенанта…
Сталин помолчал, улыбаясь, и кивнул своим мыслям.
– Вот видите, товарищ Лавриненко, ви не откликнулись на похвалу, не подвели к тому, что пора вам капитана дать…
Репнин покачал головой:
– Пускай все идет своим чередом. Катуков – талантливый полководец, я ему верю, потому что знаю – он умен, способен на неожиданные решения, он ничего не делает впопыхах. Вон, когда Скирманово брали, он нас с собой часов пять таскал, все подступы к селу исследовал, прикидывал, как ему лучше с немцами справиться. Вот, и справился.
Сталин кивнул:
