Шилов положил на холмик немецкий монокль. Где он его взял, я не спросил. Должно быть.
* * *
В Рожново мы приехали через неделю. Отпросились. Ехали на телеге, со станции, по той же дороге, по которой ехали в сорок втором, только тогда был снег, а теперь пыль, и рожь по обе стороны, и васильки.
Деревня стояла. Половина. Остальное отстраивали: свежие срубы, белые, ещё пахнущие смолой. Дед Никанор сидел на лавке у своей бани, постаревший, но живой, и смотрел на дорогу.
Колодец был на месте. Тот самый. С журавлём.
У колодца стоял парень. Высокий, худой, лет шестнадцати, в отцовской гимнастёрке с подвёрнутыми рукавами, с ведром в руке. Он увидел телегу. Поставил ведро. Выпрямился.
Я слез с телеги. Подошёл. Он смотрел на меня, на погоны, на медали, на руку. Узнал.
— Хранитель колодца и наблюдатель тыла Васильев. — Голос у него был ломкий, наполовину мужской. — Пост сдал… То есть. Пост держал.
Он полез за пазуху и достал бумажку. Сложенную в восемь раз, истёртую, с размытой синей печатью. Ротной. Той, которую ему поставили в сорок втором.
— Проверка поста, — я взял бумажку. Развернул. Посмотрел на печать. — Пост принят.
Саня стоял прямо, как по команде. Губы у него дрожали. Он посмотрел на меня, на Шилова, на Гринюка, на гуся в корзине на телеге.
— Вернулись?
— Вернулись.
