Император Пограничья 32 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

— Сроки?

— Вот здесь плохо, — Арсеньев потёр переносицу. — Каркас подгоняют под человека: учитывают рост, длину бедра, положение таза, вес и то, как он обычно держит спину. Мерки снимают с самого бойца, потом с неделю подгоняют каркас на месте, а затем столько же времени человек учится управлять машиной. И речь о здоровом человеке, который сам ходит. Собрать механизм здесь по чужим словам и прислать посылкой я не могу, выйдет железный гроб. Значит, артефактора надо везти с собой.

— Кого дашь?

— Того, кто собирал первый. Он же его и переделает.

Мысль эта мне не понравилась, и я её всё-таки принял. Появление шведского принца в подобии экзоскелета, собранном по детройтской схеме, наверняка заметят за океаном. Раздумывал я недолго. Парень просидел в коляске четырнадцать лет, и объясняться потом с Хранительницей мне будет легче, чем оставить всё как есть, если исцелить его не удастся.

Ещё об одном спутнике я до сих пор молчал.

Все эти годы в замке Эрикссонов длилась беда, причины которой там не понимали. Люди, живущие рядом с такой бедой так долго, могут упустить важную подробность: то, что прежде настораживало, постепенно становится привычным, а давние события забываются. Вещи хранят следы происходившего, и стул, на котором сидели у постели, способен рассказать больше, чем вся прислуга замка вместе взятая. Значит, в поездку нужен тот, кто умеет читать эти следы.

Я снял с пояса магофон и вызвал Угрюм.

— Родион, собирай Хоакина. Едет с нами, выходим сегодня вечером.

Коршунов на том конце помолчал ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы переставить в голове три дела и два срока.

— Понял, Ваше Высочество. Успею. Аркалиевую цепочку ему в дорогу класть?

— Ага, вместе с пирожками в корзинке, — хмыкнул я, — и не вздумай забыть. Без неё я его из транса не вытащу.

— Так точно.

Сигурд задержался у самой двери, пропустив вперёд Василису, Полину и Зарецкого и придержав меня за плечо тяжёлой ладонью. Алхимик унёс свои склянки, прикрыв за собой стеклянную дверь.

— Прохор, спасибо тебе за брата. Сам он, скорее всего, вместо благодарности отпустит какую-нибудь колкость, и ты решишь, что ему всё равно.

— А ему не всё равно.

— Да, — сказал швед. — Ты на него за это не сердись. Он просто не умеет иначе. Он так разговаривает с того дня, как его принесли домой. Ему проще съязвить, чем показать, как ему тяжело. При отце он и слезы себе не позволит.

Он убрал руку и вышел.

— Максим, — я повернулся к артефактору. — Мне нужно поговорить с тобой отдельно. Подождём остальных.

Арсеньев кивнул.

Через минуту в мастерскую вошли Веремеев и Чернышёв. Майор был в полевой форме, с папкой под мышкой и с обычным своим выражением кадрового вояки. Управляющий пришёл в тёмно-синем костюме с серебряными пуговицами, с перстнем на безымянном пальце, прижимая к боку два толстых тубуса с чертежами.

— Так, господа, давайте теперь по проекту «Гунгнир». Внимательно вас слушаю, Максим Андреевич.

Глава 4

— Да, конечно, Прохор Игнатьевич. Минутку… — раскрыв журнал испытаний, Арсеньев пролистал его почти до конца и ещё несколько секунд искал нужный разворот, ведя пальцем по краю страниц.

Торопить его я не стал. До этой минуты мы говорили о Стокгольме и о Свене, и за полминуты от такого разговора к другому делу не перейдёшь. За стеклянной стеной ровно гудел цех, а я мысленно перебирал розданные за последние дни поручения: что велел сделать и кому.

Первыми в этом списке стояли танки. Из двенадцати машин, ходивших на Астрахань, четыре я сделал Талантом по детройтским образцам, не до конца понимая их устройство. Копии вышли грубее оригиналов, у одной разошлась гусеница прямо в бою, и нам повезло, что мы отделались этой единственной поломкой. Начни я выпускать их десятками, тот же изъян повторялся бы в каждой машине, а мой отъезд остановил бы всё производство, потому что, кроме меня, делать копии некому. Армия не имеет права зависеть от одного человека, и теперь ради этого приходилось строить литейные дворы и гравировальный цех, покупать станки, обеспечивающие нужную точность, и готовить людей, чьё обучение займёт годы. За всё это отвечали Арсеньев и его команда инженеров.

Следом шли дорога, кадры, Стрельцы, крестьянская и дворянская реформы на новых землях, подготовка к разработке открытого Вельским Белозерско-Чубовского месторождения под Самарой и установка буровых на Коробковском и Арчединском промыслах, доли в которых я взял за последнюю кампанию. За каждое дело отвечал свой человек, на каждое отвели строку в бюджете Германна, и ни одно не терпело отсрочки до следующей весны.

Оставалось ещё одно дело, сметы по которому я пока не видел. О нём и собирался доложить Арсеньев.

Началось оно зимой, с двух бумаг, попавших ко мне на стол в разные дни.

Первую прислал генерал Буйносов-Ростовский. Просчитывая ход будущей войны с Парижем и Берлином, он упёрся в стену в самом прямом смысле. Минск мы взяли потому, что перебежчик указал нам юго-восточный участок: после экстренного запуска генераторов туда не успели подвести питание, контур вышел неполным, и бронещиты там остались простым металлом. В Париже и Берлине генераторы работают без перебоев десятилетиями, и рассчитывать там на такую оплошность нельзя. Питаемый барьер держится не на запасе энергии, который можно истощить, а на потоке, не иссякающем, пока работает генератор. Круг замыкался: чтобы снять барьер, надо выключить генератор, чтобы добраться до генератора, надо войти внутрь, а чтобы войти, надо снять барьер. Генерал так и написал, что решения у него нет.

Вторую бумагу, на первый взгляд не связанную с расчётами генерала, принёс Арсеньев. На полигоне принимали партию наших собственных снарядов, по заведённому порядку отстреливая серии по учебному барьеру, собранному на основе отдельного техномагического генератора. Точно такого же, какой питает средний Бастион.

В сводной таблице у Максима не сошлись две строки. Под огнём орудий барьер не преподнёс сюрпризов: сколько силы несли снаряды, столько он и поглотил. Под залпом реактивных снарядов, попадающих один за другим с короткими промежутками, барьер проседал заметно сильнее, чем следовало при той же суммарной силе. Приняв это за ошибку в методике измерений, Арсеньев просил дать ему необходимые ресурсы для перепроверки.

Обе бумаги пролежали у меня рядом, и лишь к утру я понял: при той же суммарной силе ударов всё решают промежутки между попаданиями. Ладони у меня тогда зачесались, как в бою перед броском в брешь посреди чужого строя. О том, до чего додумался следом, я никому не сказал и ничего не записал. Так родился проект «Гунгнир», и уже зимним утром я поставил соответствующим людям задачи.

— Мы отстреляли по учебному барьеру сорок две серии, Прохор Игнатьевич, — Арсеньев наконец нашёл разворот. — Суммарная сила во всех одинаковая, менялась только частота. Двадцать четыре из них пришлись на зиму, остальные на весну и лето, когда полигон не был занят армейскими приёмками. Порог — около секунды, и в каждой серии один и тот же. Пока между попаданиями проходит больше, показатели барьера укладываются в расчётные значения. Стоит начать бить чаще, и он проседает тем быстрее, чем плотнее огонь. В самой плотной серии попадания шли через десятую долю секунды, и барьер просел втрое сильнее, чем предсказывал расчёт. Ваша зимняя догадка подтверждена цифрами.

Он перевернул лист, и лицо у него стало кислым.

— Теперь о том, что не выходит. Из восемнадцати «изделий» первой партии до конца испытания дошли три. Остальные разрушились раньше расчётного срока: материал не держит. Вторую партию мы сделали из другого сплава, лучшее изделие прожило на треть дольше, и этого всё равно мало. Сейчас пробуем ещё два сплава. Упираемся в печь. Самая жаркая у нас даёт тысячу семьсот градусов, а сплаву, способному выдержать нагрузку, нужно на шестьсот больше. После четырёх плавок тигель трескается. Испытываем мы пока изделия в четверть расчётной массы, потому что полную нынешняя печь не берёт.