Друид. Трилогия (СИ) - Молотов Виктор

– Давайте будем честны друг с другом, Николай Семёнович, – спокойно продолжил я. – Вчера я оказал вам неоценимую услугу. Пока я читал Шатунову лекцию о праве и морали, а внимание его охраны было приковано к моей персоне, ваши люди работали в его особняке. Артефакт, который вы так долго хотели заполучить, сейчас лежит в надёжном месте. Я не ошибаюсь?

Нефёдов замер. Папироса остановилась на полпути ко рту. Его лицо ничего не выразило, что само по себе было выражением: когда Николай Семёнович нарочито спокоен, значит, попали в точку.

– Всеволод Сергеевич, – медленно произнёс он, – вы опасный человек. Я это говорю как комплимент.

– Двенадцать процентов – это ещё и плата за моё вчерашнее молчание, – продолжил я. – И за будущее. Я не шантажирую, Николай Семёнович, избавьте меня от этого слова. Я расставляю точки. Мы оба вчера сыграли свою партию. Вы получили артефакт. Я получил безопасные границы. А двенадцать процентов – это цена того, чтобы наше сотрудничество продолжалось без недомолвок и взаимных подозрений. Честно, открыто, на ясных условиях.

Нефёдов молчал. За окном уже густели сумерки, и свечи в кабинете бросали тёплые тени на его лицо.

– Пятнадцать, – наконец сказал он. – И бесплатное лечение дважды в год.

– Двенадцать, – повторил я. – И лечение раз в сезон. Четыре раза в год, Николай Семёнович, более чем достаточно. Ваша нога в порядке. Сыпь ушла. Остальное – профилактика, а не спасение жизни.

Он усмехнулся. Понял, что торговаться в такой ситуации бесполезно.

– По рукам, Всеволод Сергеевич. По рукам, – закивал он.

Мы обменялись крепким рукопожатием.

– Знаете, что меня в вас восхищает? – Нефёдов допил кофе и поставил чашку. – Вам и тридцати нет, а торгуетесь, как одесский купец второй гильдии. Откуда это в потомственном дворянине?

– Наследственность, – ответил я с усмешкой, хотя про себя подумал совсем другое.

Это опыт из другой жизни, Николай Семёнович. Из совсем другой жизни, где торговаться учили не в дворянских салонах, а в местах куда менее изысканных.

Нефёдов ушёл, когда за окном окончательно стемнело. Его автомобиль фыркнул мотором, мелькнул фарами между деревьев и исчез за поворотом дороги.

Я стоял на крыльце, слушая, как затихает звук двигателя, и прикидывал в уме, сколько времени пройдёт, прежде чем Нефёдов приведёт первого клиента. Неделя? Две? Нужно подготовить санаторий к приёму гостей, обсудить с Лизой запасы ингредиентов, привести в порядок гостевые комнаты. Список дел рос в голове, как сорняк на заброшенном поле.

Но начать пришлось не с него. Стоило зайти в дом, как первым меня перехватил Архип.

Он стоял в коридоре второго этажа с таким выражением лица, которое я привык видеть у людей, вынужденных сообщить начальству дурную весть.

– Всеволод Сергеевич, – начал он, переминаясь с ноги на ногу. – Тут такое дело…

– Говори, – велел я.

– Потолок в восточном крыле течёт, – Архип почесал затылок. – Я и раньше замечал, что штукатурка сыреет, но думал, обойдётся. А сегодня с утра – лужа на полу. Степан ещё вчера велел этим заняться, но у меня, Всеволод Сергеевич, ни досок, ни гвоздей, ни черепицы нет. Вообще ничего. Я б и рад залатать, да нечем.

– Покажи, что там. Попробуем разобраться своими силами. Если не получится, уже Гаврилу позовём.

Мы прошли в восточное крыло. Архип не преувеличивал: на полу растеклась мутная лужа, штукатурка на потолке вспучилась и местами осыпалась, обнажив потемневшие балки перекрытия. Сквозь щель между досками просачивалась вода – не ручьём, но упрямой, настойчивой капелью, которая за неделю превратит этот угол в болото.

Можно было выделить деньги на ремонт. Но я придумал кое что получше.

Закрыл глаза и прислушался к тому, что было за стеной. Лес стоял рядом – буквально в десяти шагах от восточного крыла. Старый ясень, чьи корни я чувствовал даже сквозь фундамент.

Маны было мало. За ночь каналы восстановились едва‑едва, самый минимум. Но на это должно хватить.

Я положил ладонь на стену и мысленно позвал.

Сперва раздался тихий треск. Потом – скрип, глухой и медленный. Стена дрогнула под моей рукой. Архип отшатнулся, уставившись на потолок широко раскрытыми глазами.

Из щели в перекрытии проклюнулся корень – тонкий, белёсый. За ним второй, третий. Они двигались неторопливо, но целенаправленно, заполняя трещины, оплетая расшатанные балки, стягивая разошедшиеся доски.

Кора наползала на сырую древесину, как живой бинт на рану. Ветвь, толстая и гладкая, прошла вдоль потолка и развернулась естественным орнаментом – не уродливым наростом, а чем‑то, что словно всегда здесь было.

Через минуту всё закончилось. Течь прекратилась. Потолок был залатан – не досками и гвоздями, а живым деревом, которое теперь стало частью дома.

Мана просела ощутимо. Я почувствовал знакомую пустоту в каналах, головокружение, тяжесть в ногах. Но ничего критичного – к утру восстановлюсь.

Архип стоял с отвисшей челюстью.

– Мать честная… – выдохнул он. – Всеволод Сергеевич, оно… оно же живое?

– Живое, – подтвердил я. – И будет жить, пока стоит дом. Считай, что ясень стал частью перекрытия. Прочнее любой черепицы.

– Ну и дела… – Архип потрогал одну из ветвей – осторожно, кончиками пальцев, как трогают горячее.

Я оставил его разглядывать потолок и спустился вниз.

Вышел во двор и нашёл Виктора у конюшни. Одноглазый охотник чистил свой карабин. Единственный глаз поднялся на меня и опустился обратно к затвору.

– Как день, Виктор? – спросил я, ожидая услышать новости о сегодняшней вылазке.

– Тихо, Всеволод Сергеевич, – ответил он, не прерывая работы. – Спокойно. Обход прошёл чисто, следов аномальных существ нет.

– Это хорошо.

– Зверьё, правда, чудит. Кабаны с утра ушли от западной опушки. Все разом, вглубь леса. И птицы на границе с шатуновскими землями молчат. Ни сорок, ни соек. Тихо там.

– Возможно, чувствуют изменение энергетического фона. Теперь там есть защита от аномалии.

– Возможно, – Виктор кивнул.

– Или же там рядом поселился кто‑то по вашей части, – продолжил я.

– А вот это мы уже завтра проверим. Может, удастся отыскать какие‑то следы.

Мы ещё немного поговорили, после чего я поднялся и пошёл к себе в кабинет.

Сел за стол, разложил бумаги. За последнее время пришло немало писем, которые следовало разобрать. Очень жаль, что здесь нет интернета и мне придётся писать ответы на всё самостоятельно – красивым каллиграфическим почерком.

Вдруг в окно ударилось что‑то маленькое и твёрдое.

Скрип.

Я открыл окно. Фамильяр Ярины влетел в кабинет, как деревянная пуля. Ничего общего с тем неуклюжим, забавным существом, которое вчера прыгало с руки на руку, путаясь в собственных лапках.

Сейчас Скрип метался по столу, сшибая бумаги, скрипел отчаянно, дёргал меня за рукав, щёлкал клювом в сторону окна.

– Тихо, – я подставил ладонь, и Скрип замер на ней, дрожа всем телом. Его жёлтые глаза горели тревогой.

Я сосредоточился. Скрип не мог говорить словами, как и лес. Но он нёс в себе образ – вложенный Яриной, усиленный её магией. Фамильяр передавал то, что видел, напрямую, минуя слова.

Граница. Дальняя, со стороны земель Шатунова. Подлесок – сломанный, вытоптанный, будто по нему прошло стадо. Тёмные силуэты между деревьев – крупные, неправильные, двигающиеся рывками. Много. Целая стая ломится через чащу. Тяжёлые шаги, треск веток, глухой рык.

Животные, которых аномалия обратила в монстров.

Я выпустил Скрипа, и он тут же взлетел на шкаф, продолжая тревожно скрипеть.

В голове мгновенно сложилась картина. Я починил печать Шатунова. Барьер снова заработал как надо.

А это означало, что все твари, которые уже просочились на земли барона за время, пока печать была мертва, оказались отрезаны от аномалии. Печать гнала заразу прочь, как организм выгоняет занозу.

Медлить нельзя. Уже к утру эти твари могут распространиться по моему лесу. Или ещё хуже – дойти до деревень.