Многозубая тем временем пьянела на глазах. Она грызла чупа-чупс, прижималась к моему локтю и смотрела на меня снизу вверх, что при ее росте требовало определенной актерской подготовки.
— Знаешь что, — заявила она, — моя машина снаружи. Бросай свой унылый сарай с гречкой. Поехали. Я знаю один клуб, там подают такое, что твой «Тупик» покажется лимонадом. Музыка, огни, общество… Тебе понравится. Наверное. Если выживешь, хи-хи…
— Заманчиво, но я не могу самовольно оставить смену. Материальная ответственность, пересменка, кассовый отчет, все дела…
Ее взгляд изменился. Всего на секунду, но этой секунды хватило. Зрачки-щели, легкий отблеск игл за приоткрытыми губами и полное отсутствие чувства юмора.
Отказ не принимался. Отказ в принципе отсутствовал в меню.
— С другой стороны, — плавно продолжил я, — Толик присмотрит за кассой. Он у нас голова.
— Вот и чудно! — она потянула меня к выходу.
Мы сделали ровно четыре шага.
На пятом Многозубую скрутило.
Она согнулась пополам, будто ей врезали под дых невидимым ломом. Стакан выпал из пальцев и покатился по полу. Колени подломились, и Алая Сударыня, гурман старой эпохи, рухнула на четвереньки посреди торгового зала.
— Что… — просипела она. — Что со мной?..
Ее затрясло. Крупно, всем телом. Пальцы с алым маникюром заскребли по застежке плаща, срывая ее, стаскивая ткань с плеч.
— Воздух… воздух раскаленный… — захрипела она. — … жжёт! Небо жжёт, горло… И кожа… почему меня так дерёт???
Плащ полетел в сторону. Она осталась в черном топе, и даже он, судя по ее лицу, причинял ей страдания уровня испанской инквизиции. Каждое прикосновение ткани заставляло ее вздрагивать. Свет ламп резал ей глаза, она жмурилась и закрывалась ладонью. Гул холодильников, который я давно не замечал, бил по ней, как отбойный молоток: она зажимала уши и стонала.
До меня дошло. Чувствительность. У нее взлетела чувствительность. Не вдвое и не втрое, а куда-то в стратосферу, до отметки, где обычный сквозняк ощущается как ураган из битого стекла.
Я тихонько попятился к прилавку. И молча встал за него.
Многозубая корчилась на полу, пытаясь найти позу, в которой мир не причинял бы ей боль. Позы не находилось. Собственные волосы, упавшие на щеку, заставили ее взвыть.
И тут она подняла голову и посмотрела на меня.
— Ты… — прохрипела она. — Ты стоишь… Почему ты спокоен⁈ Ты пил то же самое! Что… что ты подмешал в напиток, смертный⁈
Хороший вопрос. Своевременный.
Вернемся на некоторое время назад (внезапный флешбек Дениса)
Я сидел за прилавком с готовым коктейлем (только что успешно растворенным) и напряженно думал. Многозубая ждала за входной дверь, когда я её пущу.
И тут в голове щелкнуло.
В прошлую нашу встречу, когда она приносила отравленный «квас» для Рейвера, она первая отпила из бутылки. Продемонстрировала: смотри, безопасно, пей.
Старая школа. Проверка на доверие.
А теперь представим зеркальную ситуацию: я подаю ей подозрительный стакан. Что сделает существо, пережившее двести лет интриг, ядов и подстав? Правильно. Заставит подавальщика хлебнуть первым.
Вероятность я оценил процентов в восемьдесят. При таких раскладах надеяться на авось мог только покойник или Толик.
Времени оставалось мало. Я метнулся к стеллажу и схватил бутылку подсолнечного масла. По красной цене, между прочим, девяносто девять рублей, акция недели.
Логика простая, дедовская: масло обволакивает. Создает пленку во рту, в пищеводе, в желудке. От серьезной дряни не спасет, но выиграет время. Минут десять, пока адское пойло будет прогрызаться сквозь жировой заслон.
Я свернул крышку и начал пить.
Кто не пил подсолнечное масло из горла, торопясь и давясь, тот не знает жизни. На третьем глотке организм выдвинул официальный протест. На пятом пригрозил забастовкой. Я влил в себя полбутылки, уговаривая желудок потерпеть ради общего дела.
Потом настала очередь тяжелой артиллерии. Активированный уголь, вся пачка, таблеток двадцать, разжеванных в черную кашу. Сверху полтюбика энтеросгеля, на вкус как обои, по консистенции тоже.
Рот у меня после этого выглядел так, словно я целовался с мангалом. Я поспешно вытерся салфетками.
— Мр? — спросил проснувшийся Котя, наблюдая за этим цирком.
— Страховка, — объяснил я, вытирая черные губы. — Не спрашивай.
Возвращаемся в настоящее
Многозубая корчилась на полу и требовала ответа. А я молча вытянул из-под прилавка мусорное ведро, придвинул его к себе, наклонился и сунул два пальца в рот.
Организм только этого и ждал. Меня вырвало обильно, чем-то чёрным и маслянистым. Смесь масла, угля, геля и «Веретейского тупика» хлынула в ведро, и я держался за прилавок, пока внутренности выворачивались наизнанку.
Полегчало почти сразу. Пленка сработала: отрава так и не всосалась, проболталась в масляном коконе и вышла тем же путем, что и зашла.
Я выпрямился, отдышался и глянул в ведро.
Жидкость в ведре шевелилась.
Черная маслянистая масса собиралась в центре, вздувалась пузырем, отращивала тонкие щупальца, которые ощупывали стенки ведра. Потом эта дрянь повернулась в мою сторону, хотя поворачиваться ей было нечем, и зашипела. Да, зашипела прям на меня. Обиженно и злобно, как коммунальная соседка.
— Даже не думай, — сказал я ей.
Щупальце потянулось к краю ведра.
Рядом стояло второе ведро, дежурное, с разведенной «Белизной». Я поднял его и от души плеснул хлоркой в черную гадость.
Шипение сменилось визгом на грани слышимости. Масса забурлила, съежилась, пошла пеной и растворилась, оставив после себя только химическую вонь и осадок на дне.
— Своей блевотней Венома родил, — пробурчал я, отставляя ведро подальше. — Дожили. Расскажу кому, не поверят. Хотя кому я расскажу…
Живот еще крутило, но уже по-рабочему, без фанатизма. Все выблевать я, конечно, не смог, какие-то микрочастицы дряни наверняка остались внутри. Но на них у меня была надежда в лице угля и энтеросгеля. Эти двое должны были принять остатки в свои пористые объятия и удерживать там, как в СИЗО, до самой естественной выписки.
Организм — та же логистика. Главное, чтобы опасный груз ехал в опломбированном контейнере и на выход.
Из-под прилавка, где всю дорогу отсиживалась трехлитровая банка, донеслось бульканье и сиплый голос:
— Денчик! Э, Денчик! Я ниче не вижу, но по звукам сужу: либо ты барышню до истерики довел, либо у вас там свадьба по-цыгански! Она чего так орет-то? Ты ей чего, ценник на леденцы показал⁈
— Толик, помолчи.
— Не, ну а чего она воет, как сирена⁈ О! Слышь! Я понял! Ты ей предложение сделал, а кольца пожалел, да⁈ Жмот ты, Денчик, я всегда говорил! Баба такая видная, а он ей чупа-чупс вместо кольца! Эх, студент… Учить тебя и учить!
На полу торгового зала Алая Сударыня стонала от прикосновения собственного топа и смотрела на меня глазами, полными боли и зарождающегося гнева.
А я стоял за прилавком, вытирал рот и прикидывал, сколько у меня осталось времени до того, как чувствительность у нее спадет.
По всему выходило, что мало.
Многозубая протянула ко мне руку. Дрожащую, с растопыренными пальцами, с которых почти сползли остатки маникюра. Вместе с ногтями.
— Лекарство… — просипела она. — Дай мне… уголь… Или гель… что угодно от отравления… ПРОДАВЕЦ!
— Понимаю ваше беспокойство, — я перегнулся через прилавок с профессиональным сочувствием. — К сожалению, аптечка у нас только для персонала. Пункт восемь-три внутреннего регламента. Могу предложить пластырь. Или влажные салфетки по акции, две пачки по цене одной.
— Ты… — ее глаза полыхнули расплавленным янтарем. — Ты издеваешься⁈
— Что вы. Я соблюдаю должностную инструкцию. Между прочим, весь активированный уголь я уже употребил сам. В профилактических целях. Могу дать чек, если сомневаетесь.
