Шеф с системой. Экспансия (СИ) - "Afael"

Раньше интерфейс просто подсвечивал свойства: «Горькое», «Вязкое», «Целебное». Теперь, после эволюции в Гастро-Магната, мир изменился. Над котелком развернулась сложная схема.

Алхимический потенциал смеси: 78%

Рекомендация: Повысить температуру на 4 градуса для катализа активных веществ ивы.

Внимание: Добавление мёда через 12 секунд повысит усвояемость на 40%.

Мой мозг, разогнанный Системой, обрабатывал эти данные мгновенно.

— Сейчас, — прошептал я, глядя на таймер, тикающий прямо в воздухе над варевом. — Три… два… один.

Я влил мёд ровно в ту секунду, когда зелёная шкала достигла пика. Жидкость в котелке на мгновение вспыхнула золотистым светом, показывая идеальную реакцию. Синтез завершен.

Качество: Превосходное.

Я усмехнулся. С такими подсказками я могу лечить лучше, чем половина лекарей города.

Через двадцать минут отвар, пахнущий лесом и травой, был готов. Я налил себе кружку, подождал, пока остынет, и выпил залпом.

Тепло разлилось по телу, добралось до плеча — и боль начала отступать. К вечеру рана затянется наполовину, к завтрашнему утру — на три четверти. Через два дня останется только розовый шрам.

Варя появилась в дверях кухни, как будто почувствовала. Посмотрела на пустую кружку в моей руке, на котелок, на меня. Ничего не сказала, только качнула головой с облегчением.

Матвей смотрел на меня с любопытством.

— Саша, — спросил он негромко, — а меня научишь? Ну, отвары эти варить?

— Научу, Матвей. Всему научу. Но сначала — тесто. Пироги сами себя не испекут.

Парень просиял и вернулся к работе с удвоенным рвением.

Первый посыльный появился, когда я ещё стоял у окна.

Федька впустил его во двор и повёл к дому. Парень в ливрее нёс перед собой небольшой поднос, накрытый платком. Шёл осторожно, будто боялся споткнуться и уронить.

— К боярину Веверину, — объявил он, войдя в дом. — От госпожи Зотовой.

Варя приняла поднос, сняла платок. Под ним лежала записка, запечатанная сургучом, и кожаный мешочек, при виде которого Петька, крутившийся рядом, присвистнул.

— Это чё, деньги?

— За языком следи, — осадила его Варя. — Саша, тут тебе.

Я взял записку, сломал печать. Почерк был ровным, с лёгким наклоном вправо.

«Александр, благодарю за незабываемый вечер. Тирамису — это нечто божественное, я до сих пор вспоминаю вкус. Прилагаю скромную благодарность и жду приглашения на следующий ужин. Также прошу сообщить, когда будут готовы те особые сыры, о которых шла речь. Готова приобрести любое количество по любой цене. С уважением, Аглая Павловна Зотова.»

Мешочек я открывать не стал — и так было понятно, что внутри серебро. Передал Варе, она взвесила на руке и молча подняла брови.

— Следующий, — сказал посыльный. — За мной едут ещё.

Он не соврал.

В течение следующего часа к нашим воротам подъехало много карет и посыльные в ливреях разных цветов передавали благодарности вместе с мешочками.

Мокрицын прислал записку на дорогой бумаге и двести серебром — «за пиццу, которая перевернула моё представление о еде». Шувалов писал сдержаннее, но мешочек от него был самым увесистым — триста монет и приглашение посетить его, когда будет время. Вяземский, дядя Екатерины, не написал ничего, но прислал пять сотен, и одно это говорило громче любых слов.

Дети сгрудились вокруг стола, глядя на растущую гору мешочков и записок. Гриша пытался пересчитать монеты в одном из открытых кошельков и сбивался на третьем десятке. Маша читала записки вслух, старательно выговаривая незнакомые слова. Петька с Семкой спорили, сколько пирогов можно купить на такую кучу денег.

Варя стояла чуть в стороне, сложив руки на груди, и я видел, как у неё подрагивают губы. Такое количество денег она видела впервые. Ужин окупил себя сторицей. Конечно, в будущем платить будут скромнее. Сейчас такая оплата из-за статуса первых.

Ярослав смотрел на всё это с усмешкой.

— Неплохо для одного ужина, — сказал он. — Тут на половину Слободки хватит.

— На две Слободки, — поправил Тимка, который успел пересчитать всё быстрее остальных. — Боярин, тут почти две тысячи серебром. Это…

— Много, — закончил я за него. — И это только начало.

Последний посыльный отличался от остальных. Здоровый мужик в потёртом кафтане, с рожей, которая больше подходила вышибале из портового кабака, чем курьеру. Он ввалился в дом, огляделся, нашёл меня взглядом и ухмыльнулся.

— От Данилы Петровича, — объявил он. — Велено передать лично в руки.

Протянул мне не поднос, а просто свёрнутый лист бумаги и мешок, который глухо звякнул, когда я его принял.

Записка была написана размашистым почерком, с пятном от вина в углу и кляксой посередине. Елизаров писал, громко, напористо, как говорил и без церемоний.

«Веверин! Вчера было славно, давно так не едал. Слушай сюда: через четыре дня жду тебя у себя на серьёзный мужской разговор. Без чинов, за закрытыми дверями. Обсудим наши дела. В мешке — аванс за будущее сотрудничество. Не благодарность, а именно аванс, потому что благодарностями сыт не будешь, а дела делать надо. Жду. Елизаров.»

Я развязал мешок. Внутри лежало золото. Не серебро — золото. Сто монет, не меньше.

— Хозяин велел передать, — добавил посыльный, — что если согласны, пришлите ответ. Он поймёт.

— Передай хозяину, что буду.

Мужик кивнул, развернулся и вышел.

Когда последний посыльный ушёл, Варя закрыла дверь на засов и повернулась к столу.

Там лежало целое состояние. Мешочки, стопка записок от людей, чьи имена знал весь город. Дети сидели вокруг, притихшие, и смотрели на это богатство так, будто боялись спугнуть.

— Считаем, — сказала Варя. — Тимка, бери перо. Матвей, помогай раскладывать.

Работа закипела. Тимка устроился в углу, Матвей развязывал мешочки и выкладывал монеты стопками по десять. Варя пересчитывала, называла суммы, Тимка записывал. Младшие дети сначала путались под ногами, потом Маша взяла дело в свои руки и усадила их на лавку — смотреть можно, трогать нельзя.

Гриша не выдержал первым.

— Варя, — спросил он шёпотом, дёргая её за рукав, — а мы теперь богатые?

— Тихо сиди.

— А на эти деньги можно купить лошадь?

— Можно.

— А две лошади?

— И две можно. И десять. Сиди тихо, я сказала.

Гриша замолчал, но глаза у него стали круглыми, как плошки. Десять лошадей — это было за гранью его понимания, как звёзды на небе или море, которого он никогда не видел.

Петька толкнул Семку локтем.

— Слышь, — прошептал он, — десять лошадей. Это ж целый табун.

— Дурак, — ответил Семка так же тихо. — На эти деньги можно каменный дом купить.

— Откуда знаешь?

— Знаю. Батя рассказывал, когда живой был.

Они замолчали, и я видел, как Петька украдкой посмотрел на меня — с чем-то новым во взгляде.

— Готово, — объявил Тимка. — Боярин, всего вышло две тысячи триста серебром и сто золотых.

Варя медленно опустилась на лавку, будто ноги её не держали.

— Господи, — выдохнула она. — Это же… это же…

— Это капитал, — сказал я. — Деньги на войну.

Ярослав присвистнул.

— Неплохо. За один вечер столько, сколько иной купец за год не заработает. Сашка, ты точно не демон какой-нибудь? Может, душу продал кому?

— Душа при мне. Просто готовить умею.

— Умеет он, — Ярослав хмыкнул. — Скромняга.

Лёшка и Федька молчали, как обычно, но я заметил, как Федька смотрит на золото с выражением, которого раньше у него не видел. Не с жадностью нет. Скорее с надеждой. Наверное, впервые в жизни он понял, что будущее может быть чем-то большим, чем просто выживание от рассвета до заката.

— Так, — я хлопнул ладонью по столу, привлекая внимание. — Слушайте все. Деньги эти — не для того, чтобы лежать в сундуке. Они пойдут в дело. Короба для доставки, фургоны для закусочных, зарплата курьерам и охране, закупка продуктов впрок. Война с Гильдией будет дорогой, и мы должны быть к ней готовы. Ну и на жизнь нашу, само собой.