Твердь: русская борзая. Дилогия (СИ) - Каляева Яна

Гольдфаген смотрел то на соблазнительную сумму в смете, то на меня, и алчность боролась в нем с долгом старшего друга, обязанного предупредить отчаянную дурочку… Наконец чувство долга одержало верх, и старый гном со вздохом протянул:

— Ты ведь понимаешь, что на Мезенцева работают боевые маги? Вдобавок и сам он, и оба его сына — не пустоцветы, а полные маги. Все эти пукалки ничего не стоят против их щитов и атакующих заклинаний.

— Знаю, — улыбнулась я. — Поэтому следующий пункт списка — армейские негаторы.

Негатор — это магтехническое опричное устройство, которое при активации подавляет эфирное поле в некотором радиусе вокруг себя. Работает, правда, недолго — минут десять от силы. Но под негатором маг становится так же уязвим для пуль и мечей, как любой цивильный.

— Даже думать забудь, — отрезал Гольдфаген. — Ты хоть представляешь, как строго учитываются такие артефакты? Какие кары Государство обрушивает на тех, кто пытается их присвоить?

Я пожала плечами:

— А какие кары Государство обрушило на тех, кто вламывается к соседям и убивает их? Для вас и прежде невозможного было мало, мастер Гольдфаген. А в смутные времена опричные склады становятся… намного доступнее. У интендантов жадность пересиливает страх перед наказанием. Я уверена, мастер, вы справитесь.

Гольдфаген помацал бороду, потом написал на чистом листе сумму:

— Если ты справишься с этим. За штуку.

— Заметано. Нам нужно любое количество…

— Количество ей подавай! Я тебе губозакатывальную машинку подгоню, безвозмездно, то есть даром! Да я буду Глорфиндейлом среди контрабандистов, если мне удастся достать хотя бы один негатор!

— Вы — Илюватар среди контрабандистов, вам удастся добыть их штук пять!

Мы еще с полчаса утрясали детали. Гольдфаген посвятил меня в резервные каналы связи буквально на все случаи жизни. Записывать что-либо запретил, заставил выучить наизусть номера телефонов и координаты запасных баз. В процессе я дожевала бутерброды с кровяной колбасой, принесенные шустрым Финкелем.

— Вся в отца, — буркнул на прощание Гольдфаген. — Тот тоже мог и мертвого уболтать. Береги сестру и себя, Гайка. Север не любит дураков.

— Север не любит слабых, — припомнила я, поднимаясь.

— Это одно и то же, — вздохнул гном. — Иди уже.

Я вышла из ангара, щурясь на повисшее у горизонта солнце. «Рысь» стояла там, где я ее оставила, довольно поблескивая фарой. Я разложила по кофрам коробки с пистолетными патронами, завела мотор, выкрутила ручку газа до упора и рванула прочь от Кузомени, поднимая за собой белый шлейф песка.

По часам наступила ночь, но небо над головой было по-прежнему светлым, только на востоке тронулось синевой. Воздух остался прозрачным, но словно слегка загустел. Приезжие жалуются на наши белые ночи, завешивают окна спален в три слоя и все равно подолгу маются без сна. А мы, рожденные на Севере, приспособлены к вечному летнему дню — и к беспросветным зимам тоже. Мне кажется, это ужасно скучно, когда днем светло, а по ночам темно. День-ночь, день-ночь — так и жизнь пройдет…

Возле поворота на Пинегу я сбросила скорость и глянула в зеркало заднего вида.

Вдалеке, на грани видимости, по дороге катили три черных внедорожника.

Я прибавила газу — тачки не отставали. Сбавила — они тоже притормозили.

Так, значит, хвост.

Вот оно как, Рудольф Карлович… «Со всяким договориться можно», да?

Что ж, покатаемся!

Глава 6

Я убедительно демонстрирую значение техники безопасности на производстве

Двигатель «Рыси» взвыл. Стрелка спидометра дернулась, перевалила за сто шестьдесят, поползла дальше — сто восемьдесят, двести. Ветер превратился в сплошной гул, дорога под колесами слилась в серую ленту. Корпус «Рыси» мелко вибрировал, но шел ровно — я сама собирала этот байк, каждый болт, каждую прокладку знаю.

Три черных внедорожника в зеркалах не отставали, растянувшись цепочкой, чтобы не пылить друг другу в лобовые.

— Красиво идут, сволочи, — процедила я сквозь зубы.

В шлеме запищал динамик — кто-то пытался пробиться на общей частоте. Я ткнула кнопку на руле.

— … Пинегина, тормози, разговор есть! — голос хриплый, напористый. — Да не тронем мы тебя! Ты нам и даром не сдалась, нужна наследница только! Скажи, где она — и катись на все четыре стороны!

Ага, сейчас, калоши надену…

Я выключила связь и прибавила газу.

Двести двадцать. Двести сорок. Ровное асфальтовое покрытие резко сменилось чередой колдобин — я пересекла границу земщины. Вот и милиционер уютно дремлет в своей будке. Внедорожники отстали — у них предел двести, дальше движки начнут плавиться. Я уже почти расслабилась, когда впереди из-за поворота вывернули еще две черные коробки. Перекрыли дорогу встык, встали поперек.

— Твою ж Галадриэль! — выдохнула я, вдарила по тормозам и резко развернула мотоцикл.

Встречные внедорожники уже выставили фары в полный свет, заливая дорогу желтизной. Сзади подтягивались те, первые. Я оказалась в ловушке: слева — бетонный отбойник, справа — кювет с валунами, за ним чахлый лесок и покосившийся указатель.

«Емельяновский металлургический завод».

Пойдет.

Я бросила «Рысь» вправо. Байк перескочил кювет, как лошадь барьер, и влетел в лес. Ветки хлестали по шлему, корни долбили по колесам, пришлось сбросить скорость и пригнуться. Сзади взревели двигатели — внедорожники тоже полезли в лес.

Емельяновка… на этом заводе работала учетчицей хозяйка квартиры, которую мы снимали. Она говорила, что часть цехов, где подготавливали материал, законсервирована, но плавильный цех дымил еще совсем недавно. А сейчас завод закрыт, работников отправили в «неоплачиваемый отпуск», то есть попросту выкинули на улицу с голой задницей. Но для меня это к лучшему — не будет жертв среди цивильных.

Минут пять я петляла между сосен, пока не вылетела на бетонку, ведущую к заводу — больше некуда. Дорога была старая, растрескавшаяся, из щелей лезла трава. Показались заводские строения. Они выглядели заброшенными: бетонные корпуса неряшливо потемнели, стальные конструкции проржавели, горы шлака заросли полынью. Трубы не дымились. Густо пахло чем-то химическим, въевшимся в землю за десятилетия.

Я прибавила скорость, вглядываясь в темные громады и пробормотала:

— Ну и разруха. Все в этой земщине вечно в упадке! Но придется работать с тем, что есть.

В зеркале мелькнул отблеск фар — внедорожники выбирались из леса. Первый, самый шустрый, вылетел на бетонку и, не сбавляя хода, попер прямо за мной. Остальные подтягивались следом.

Я вдарила по газам.

Сворки ворот стянуты цепью, но неплотно — между ними есть зазор, «Рысь» как раз протиснется! А вот погоне придется или возиться с запором, или бросать машины и идти через территорию пешком. Счастлив мой бог, я выиграла фору!

Из будки выскочил седоусый охранник в засаленном ватнике, размахивая руками — этому бедолаге даже оружие не выдали, или он не догадался его прихватить:

— А ну вон отсюда! — надрывался мужик мне вслед. — Закрытая территория! Проезд запрещен!

Твою ж Галадриэль, у меня счет идет на минуты! Но это беззащитный цивильный, я не могу его не предупредить. Я навернула круг по парковке, чтоб проорать:

— Хочешь жить — беги отсюда!

И рванула к зданиям.

Завод был огромен, цеха тянулись вглубь на километры. Ржавые фермы, разбитые окна, горы какого-то хлама. Слева высилась доменная печь — темная, похожая на средневековую башню. Справа — длинный корпус с разбитой крышей, явно заброшенный, к нему вели рельсовые пути. Туда я и рванула.

Внутри оказалось сыро и сумрачно. Свет фар выхватил из темноты груды шлака, остатки конвейерной ленты, перевернутую вагонетку. Пол был засыпан щебнем и битым кирпичом.

Я проехала вглубь цеха метров триста и остановилась. Прислушалась.

Двигатели внедорожников гудели у ворот завода. Они въезжали.

— Та-ак, — сказала я вслух, глуша мотор. — Близится час сладкого свиданья!