Император Пограничья 33 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич
На этой свадьбе, похоже, дела решали все, кроме молодых.
Положив трубку, я встал из-за стола и протянул Оболенскому руку. В сентябре, у него в кабинете, я протянул её Сергиеву Посаду на словах. Теперь Матвей Филатович поднялся и пожал её.
Пока Германн раскладывал на столе листы, а позванный из приёмной Трофимов сверял печати, я смотрел на Оболенского. Седины в его бороде с нашей первой встречи заметно прибавилось. Глядя на неё, я невольно вспомнил, с чего всё начиналось.
Три года назад, в бильярдной у графа Бутурлина, он первым из князей разглядел что-то стоящее в ссыльном висельнике, у которого лопнула петля, и заказал у него новенький меч. Что он тогда во мне увидел, я так и не понял: у меня были только деревня стариков за кривым частоколом и слитки «из семейных запасов», в происхождение которых он и сам не поверил. Расспрашивать он не стал и с того вечера раз за разом оказывался рядом, когда помощь была нужнее всего. Скандал с наёмниками своей кузины Белозёровой он уладил сам, Фонд Добродетели в Посаде закрыл, едва я принёс улики, а перед Гоном выкупил треть угрюмских облигаций, когда нам не хватало денег на порох. Он звал меня переждать нашествие за стенами Посада, а когда я отказался, помог иначе: дал гранатомёты со своих стен, прислал лекаря к моим раненым и отпустил со мной в Угрюм сотни беженцев. В сам Гон мы встретились на площади Посада, куда после взрыва южной стены хлынули твари. Князь стоял там с дедовым фламбергом, раз за разом отращивая то, что ему отрубали, пока мои машины не ударили тварям в спину. Когда я пробился к нему, голова у него блестела от пота и чужой крови, а волос на ней не было: их, в отличие от самой головы, он отрастить ещё не успел.
После Гона он наградил меня орденом Святого Владимира, взял Угрюм под протекторат Посада на правах Марки и прямо во дворце заново вырастил ногу Коршунову. Так я стал вассалом этого человека. Наших облигаций он не продал даже с большой премией и вступился за мою академию перед всем Содружеством. В войну с Сабуровым Оболенский формально расторг вассалитет, чтобы не втягивать в неё свой город, и всё равно прислал нам полсотни ветеранов. Когда князья собрались осудить меня за Муром, голосовать против он отказался и открыл моей армии свои склады и госпитали. Каждый раз он давал больше, чем от него ждали, и ни разу мне об этом не напомнил. Торжества я в эту минуту не чувствовал: становиться сюзереном человека, который когда-то первым поверил в меня, было непривычно.
Поднявшись снова, теперь уже для клятвы, Оболенский покосился на ножны. На поясе у него висел полуторный меч, и я узнал его раньше, чем рассмотрел: изогнутая гарда и крупный красный кристалл Эссенции в навершии. Сумеречная сталь откликнулась моему Таланту знакомо, по-свойски, и руны на клинке, вырезанные моей рукой, я почувствовал, не глядя. Этот меч я выковал после Гона по его заказу. Сегодня с ним бывший покровитель приносил клятву бывшему вассалу, ставшему сюзереном, и все три года уместились в одну вещь.
Князь взялся за ножны, собираясь опуститься на колено.
— Не нужно, Матвей Филатович, — я придержал его за локоть. — Не те между нами отношения.
Что значит быть младшим, я помнил слишком хорошо, чтобы смотреть на этого человека сверху вниз.
Формулу он произнёс ровно и без нажима, голосом врача, диктующего назначение. Договорив, князь по привычке прижал два пальца к собственному запястью и проверил пульс: клятва, видно, тронула и его сердце. Так Сергиев Посад стал частью моих земель.
Германн с Трофимовым унесли подписанные листы, и мы остались вдвоём. Оболенский поправил ножны, и в карих глазах у него мелькнула усмешка.
— Хотите знать, зачем я тогда заказал вам этот клинок? Я сказал вам, что хочу проверить, не случайна ли ваша удача. Это была половина правды. Меч мне не требовался: свой клинок меня устраивал, и рубил он вполне сносно. Мне хотелось знать, держит ли ссыльный воевода слово, данное князю, когда тот не может принудить его к этому. Я ждал, вспомните ли вы о заказе, когда вам станет не до того. Вы вспомнили перед самым Гоном, а через пару дней после него клинок лежал у меня на столе. Тогда я и решил, что на вас можно ставить.
Никакой проверки я тогда в этом заказе не видел: я просто дал слово, и этого было достаточно.
— За вами ещё спарринг, Прохор Игнатьевич, — сказал Оболенский уже у двери. — Весной, после приезда ваших учителей, я навещу вас снова.
Три года назад он отложил наш поединок до того дня, когда получит меч. Клинок давно был у него, а спарринг мы так и не провели, и, судя по его тону, забывать о нём князь не собирался.
Оболенский уехал, и через минуту, постучав для порядка, в кабинет вошёл Коршунов. Садиться он не стал, и по его хмурой физиономии я понял, что новость он принёс из тех, от которых, по его словам, тянет подгоревшей кашей.
— Прохор Игнатич, над стройкой воронья стая кружит. За один этот месяц к ней примерялось больше чужих людей, чем за всё лето.
Глава 4
— Садись, Родион, — я кивнул на кресло, ещё тёплое после Оболенского. — Раз уж принёс сводку, читай её всю и по порядку.
Опустившись в него, Коршунов раскрыл папку и перелистал страницы до начала. Докладывал он всегда одинаково: сперва то, что укладывается в одну фразу, потом то, ради чего пришёл. Я давно к этому привык. Торопить его я не стал, хотя после его слов с порога под рёбрами у меня неприятно потянуло.
— По прочему коротко, — начал он. — В Москве и Твери тишь да гладь, а Пермь как копила наёмников, так и копит. Парижские ниточки от Шартье тянем потихоньку, чтобы не порвать. Теперь Гаврилов Посад.
Перевернув лист, он разгладил его ладонью.
— За октябрь к объекту по проекту «Гунгнир» пытались пристроиться двадцать три чужих человека. Девятеро нанимались к Чернышёву на стройку: землекопами, плотниками, один даже поваром в артель, хотя готовить, говорят, не умел вовсе. Шестеро шли на железнодорожную ветку, путейцами и грузчиками. Восьмеро зашли через поставщиков: приказчики, экспедиторы при вагонах, один весовщик на станции. Одиннадцать мы взяли тихо, никто и не чихнул. Повара, кстати, нам сдали те, кого он кормил: сказали, шпион шпионом, а за такие щи и без шпионства бы прибили. Двенадцать гуляют под присмотром. Скармливаем им дезу [1].
— Что-то многовато для одной стройки.
— Оно и понятно, Прохор Игнатич. Стройка большая, своими людьми её не закрыть, и всех, кого не хватает, берём со стороны. Через них чужие и пытаются прошмыгнуть. На других объектах люди у нас свои, а здесь ворота поневоле нараспашку, вот к ним и тянутся. Столько народу, сколько в Гаврилов Посад, не лезло больше никуда в княжестве.
Что именно растёт за забором, Коршунов не упоминал: для его работы хватало сведений о тех, кто пытался туда попасть.
— И что, по их мнению, я там прячу?
— Тут, ядрёна-матрёна, самое занятное, — начальник разведки вытащил из папки отдельный листок, исписанный мелким почерком. — У тех двенадцати мы читаем переписку, смогли настроить перехват сигнала на ближайший коммуникационный менгир. А пишут все одно и то же, будто сговорились. Мол, вы в Гавриловом Посаде отливаете пушку, какой свет не видывал, сверхтяжёлую, осадную, чтобы по ветке подкатить её к барьеру Бастиона. К какому именно, тут они спорят.
Он принялся загибать пальцы.
— Рассуждают они так. К маленькому Посаду тянут целую ветку, значит, возить туда будут что-то очень тяжёлое. Металл и топливо идут туда вагонами, значит, там что-то отливают. Дальнее крыло закрыто даже для своих, а деньги уходят огромные, значит, изделие одно, и стоит оно как хорошая войнушка. А Минск вы уже брали, и все ждут, что следующими будут Париж или Берлин, судя по тому, какие нежные чувства питают к вам герцоги. Вот у них всё и сошлось в эту пушку. Складно, ничего не скажешь.
Он замолчал и ждал, что я скажу.
— Одного не пойму, — сказал я. — Рельсы у меня пока соединяют три города: Угрюм, Владимир и Муром. Как мы собираемся докатить по ним пушку до Парижа или Берлина?
Похожие книги на "Император Пограничья 33 (СИ)", Астахов Евгений Евгеньевич
Астахов Евгений Евгеньевич читать все книги автора по порядку
Астахов Евгений Евгеньевич - все книги автора в одном месте читать по порядку полные версии на сайте онлайн библиотеки mir-knigi.info.