— Толик, — тихо сказал я. — Она на крыше.
— Крыша железная?
— Бетонная плита, сверху рубероид.
— Тогда пусть загорает. Плиту она когтями ковырять запарится. Ты за дырками следи, я ж говорил, дырки решают.
Красный сгусток на экране мигнул. Раз. Другой. И пропал.
Я вцепился в клавиатуру и начал разворачивать камеры одну за другой на весь экран. Фасад: чисто. Правый торец: чисто. Крыша: чисто. Задний двор: чисто. Опять фасад…
Тишина. Только морось на объективах и гул холодильников за спиной.
— Не нравится мне это, — пробормотал я. — Когда ее видно, страшно. А когда не видно, еще…
ХРЯСЬ!
Что-то тяжелое врезалось в окно фасада снаружи. Рольставни грохнули, загудели, но выдержали. По стальной перфорации расползлась вмятина размером с хорошую сковороду.
Котя из коробки издал звук, который в приличном обществе не переводится. Снежок даже не встал, только уши развернул на звук, как локаторы.
— Держат ставни! — крикнул Толик. — О, слышь, а неплохо строили! Это она чем приложила, интересно? Урной, что ли?
Я глянул в камеру фасада. У окна валялась чугунная крышка канализационного люка. Погнутая.
— Люком зарядила, сука.
— Солидно. Уважаю масштаб, — Толик поцокал языком. — Только это она не всерьез, Денчик. Щупает нас пока, проверяет, где тонко. Ставни проверила, крепкие. Дверь проверила, там свет. Крышу проверила, там бетон. Она щас как домушник: обходит хату по кругу и дергает все ручки.
Логика в этом была, и логика поганая. Я снова уставился в терминал, гоняя аномальный режим по камерам.
— Камеры на фасаде и крыше она видела, — размышлял я вслух. — Они на кронштейнах торчат, их слепой заметит. Задний двор… тоже наверняка оценила.
— А внутри? — спросил Толик.
— А про внутренние она знать не может. Камера в зале, камера на складе и одна… — я запнулся, вспоминая схему монтажа, — одна в вентиляционном коробе.
— Вот они и есть твой козырь, — важно изрек Толик. — Домушник думает, что хата слепая изнутри. А хата зрячая.
Я тем временем щелкнул на камеру заднего двора и развернул на весь экран.
Мусорные баки. Мокрый асфальт. Стена…
И у самой стены, возле зарешеченного вентиляционного выхода, висел красный сгусток. Женский силуэт прижимался к стене вплотную.
Ага, она примеривалась к вентиляции. Где у меня электричество!
Щелчок мышкой, и камера номер шесть развернулась на весь экран.
Вентиляционный короб изнутри выглядел колоритно: ржавые стенки, паутина по углам и стальные стержни в дальнем конце, за которыми сереет ночь. А между стержнями уже сочился алый туман.
Медленно, лениво так, будто дым от дорогой сигареты. Струйки переплетались, густели, наливались цветом артериальной крови.
— Заходит, — выдохнул я. — Через вентиляшку заходит, красавица.
— Ну так жги ее! — заорал Толик из банки. — Чего ждешь, студент⁈
— Тихо. Рано.
Пальцы легли на клавиатуру. На терминале уже светилась строка:
[ЗАЩИТА ВЕНТИЛЯЦИИ: ГОТОВА К АКТИВАЦИИ]
Смысл простой, как трудовой договор. Жахнешь слишком рано, пока она большей частью снаружи, и ток пройдет сквозь дымку, как сквозь решето. Она отпрянет, похихикает и полезет искать другую дырку. А вот если дождаться, когда туша наполовину втянется в короб…
Красная масса тем временем перевалила через решетку. Треть… Вот уже почти половина! Туман внутри короба начал сгущаться, обретать очертания: плечи, изгиб талии, копна волос.
— Денчик, она ж почти вся уже…
— Сейчас… сейчас…
Задняя часть тумана еще висела снаружи, зацепившись за прутья. Идеально. Она застряла в переходном состоянии, ни рыба ни мясо, ни дым ни дама.
Я вдавил клавишу так, она аж хрустнула.
За стеной щитовой утробно рявкнул «Урал». Чугунный дедушка взревел всеми поршнями, свет в зале просел до желтизны, а из динамиков терминала донеслось сухое, злое: ЗЗЗЗАП!
На экране полыхнуло синим.
Туман в коробе дернулся, скрутился винтом и… материализовался. Прямо там, в шахте. Алый плащ, черные волосы, идеальные скулы. И талия, намертво зажатая между стержнями, которые под током светились, как спираль кипятильника.
Многозубка завизжала, да так, что дошло аж до зала. От этого визга у меня заложило уши, а Котя в коробке распушился до размеров подушки.
— ГОРИ! — я вцепился в край прилавка. — Гори, зараза! Сколько ж в тебя вольт надо влить, чтобы ты угомонилась⁈
Она билась в решетке, как рыба в сетке. Ток тек через прутья, плащ дымился по краям, по коробу летели искры. Пасть распахнулась на всю свою неанатомическую ширину, и я насчитал в ней рядов зубов больше, чем этажей в моей бывшей общаге.
— Жарь ее, жарь! — Толик раскачивал банку от восторга. — О, как верещит! Прям как Санек, когда его током от акумы шибануло!
Счетчик в углу экрана крутился с бешеной скоростью: генератор жрал бензин, как не в себя. Плевать. Пусть жрет. Пусть сожрет хоть весь запас, лишь бы эта тварь наконец…
«Урал» кашлянул.
Раз. Другой. Поршни сбились с ритма, взревели напоследок и заглохли. Свечение на решетке погасло, как будто кто-то выдернул гирлянду из розетки. Свет в зале погас. Терминал продолжал работать на каких-то своих внутренних резервах.
— Нет. Нет-нет-нет! — я лупил по клавише, но терминал равнодушно выдал:
[ГЕНЕРАТОР: ПЕРЕГРУЗ. НЕОБХОДИМ ПЕРЕЗАПУСК].
Глава 28
ДЕНЧИК! ЕСЛИ ТЕБЯ СОЖРАЛИ, МОРГНИ ДВА РАЗА!
Я сорвался с места так, что стул отлетел в стену. Темнота коридора встретила меня запахом хлорки, ее пронзил луч от фонарика ручки-мультитула. Подсобка номер два… Я рванул тяжелую железную дверь… Внутри стояла мертвая, звенящая тишина, только пахло раскаленным чугуном и жженой проводкой.
Я нащупал в темноте холодный рычаг ручного стартера «Урала». Ухватился обеими руками, уперся кроссовком в чугунную станину. Вдох-выдох. Рванул на себя со всей дури.
Рычаг даже не шелохнулся. Плечо отозвалось такой вспышкой боли, словно я попытался сдвинуть с места товарный вагон.
Твою мать… Гена обещал притащить пружинный пускач, но еще не притащил! А этот чугунный монстр с мертвым электростартером в одиночку не заводится. «Два здоровых мужика еле проворачивают», — так сказал профессионал с Северов. А я — один тощий студент третьего курса с хроническим недосыпом.
— Давай же, сволочь чугунная! — прошипел я, перехватывая скользкую железку. — Заводись! У меня там баба лежит с тремя рядами зубов в вентиляции!
Я потянул снова. До хруста в суставах, до кровавых кругов перед глазами. Поясница в этот момент взорвалась таким диким зудом, будто мне под кожу зашили раскаленный провод.
И вдруг… что-то изменилось.
Рычаг в моих руках внезапно перестал казаться вмурованной в пол рельсой. Словно кто-то невидимый и огромный встал у меня за спиной и положил свои ладони поверх моих. Я рванул так, что едва не вырвал металл с корнем.
Маховик провернулся с тяжелым, влажным чавканьем.
«Урал» кашлянул. Выплюнул из выхлопной трубы в потолок облако сизой солярочной гари, чихнул еще раз и вдруг взревел ровным, спасительным тракторным басом.
Лампы под потолком мигнули и загорелись вполнакала.
Я не стал разбираться, откуда во мне взялась силища Халка. Оставим это для мемуаров, если доживу. Развернувшись на пятках, я пулей вылетел из щитовой, промчался по коридору и вкатился за кассовый прилавок на стертых коленях.
ЭЛТ-монитор светился зеленым.
На экране Многозубка замерла. Дым от плаща еще вился к потолку короба, а она медленно повернула голову и посмотрела точно в объектив. В скрытую камеру, про которую знать не могла. Янтарные глаза сузились.
Я злобно оскалился, занося дрожащий палец над многострадальной клавишей Scroll Lock.
— Ну всё, Шапочка, — процедил я, глядя в монитор. — Сейчас мы из тебя гриль сделаем. До хрустящей корочки.
