— Это женщина кричала! Я слышал! Там женщина!
— Там караоке для персонала, — отрезала проходящая мимо официантка. — У посудомойки день рождения. Шампанского за счёт заведения?
— О. Ну если день рождения… — стушевался мужик. — Передайте, что голос у неё сильный.
— Обязательно передам. Она будет тронута.
Вой тем временем не стихал. Он поднимался и падал, захлёбывался и снова набирал высоту, и было в нём столько отчаяния, что даже туман на танцполе сбился в углу в плотный ком, как испуганная кошка.
Ника и Марго переглянулись. Без паники. Так переглядываются сантехники над прорвавшим стояком.
— Ну что, сходим? — вздохнула Ника. — Сами, чую, не заткнуться. Та зона… сегодня по регламенту на нас.
— На нас уборка второго яруса, — уточнила Марго. — Но воет громче, чем мусорят. Пошли.
Служебная дверь пряталась за зеркальной панелью. Ника, нагнувшись, приложила к сенсору шею, замок считал штрих-код и чмокнул, пропуская. Из умирающего неона девушки шагнули в синий полумрак технических коридоров.
Здесь вой слышался куда ближе и был куда честнее.
Первое помещение прошли почти не глядя. Склад реквизита: костюмы на вешалках, крылья, хвосты, ящик со сменными когтями и коробка с надписью «Улыбки, размер М».
— Кстати, напомни улыбки списать, — бросила Ника на ходу. — У них срок вышел ещё в том месяце.
— Они и свежие-то были жутковатые. Клиенты жаловались.
Во втором помещении Ника привычно ускорила шаг. А потом всё-таки притормозила, потому что притормозила Марго.
Вдоль стен тянулись прозрачные цилиндры в человеческий рост. В густой вязкой жидкости висели куски плоти, серой, с лёгким синеватым отливом. Они пульсировали, как сердца. Причём пульсировали не сами по себе, а в такт миганию тусклых ламп над головой: свет вздрагивал, и плоть вздрагивала следом, послушно, как хор за дирижёром.
А если прислушаться, сквозь толстое стекло сочился звук. Тонкий, на самой грани слышимости и до неприличия похожий на детский плач.
— Бе-е-е-е… Бесит эта комната, — сообщила Ника, глядя строго перед собой. — Тут всё время кажется, что кто-то из них сейчас скажет «мама».
— Не скажет, — успокоила Марго. — Рта пока ни у кого нет.
— Вот это твоё «пока» мне и не нравится.
У крайней колбы Марго всё же остановилась. В мутной толще самый крупный кусок уже перестал быть просто куском. В нём отчётливо проступала срастающаяся человеческая кисть: запястье, ладонь, пальцы.
Пальцев было четыре.
— Смотри-ка, — хмыкнула Марго. — Подрастает. Узнаёшь почерк?
— Не пялься, — Ника потянула её за локоть. — Невежливо. Может, она тоже на тебя смотрит.
— У руки нет глаз, Ника.
— Здесь это ещё никого не останавливало. Идём, а то они там до обеда выть будут.
Коридор к хранилищам шёл под уклон. Вой здесь стоял такой, что дрожали лампы.
— Слушай, а чего они сегодня так? — Ника нахмурилась впервые за ночь. — Обычно повоют минуту и затихнут. А тут прямо… убиваются.
Марго прислушалась. Голоса за сталью рыдали взахлёб, наперебой, и зубы клацали уже не яростно, а как-то потерянно.
— Не знаю. Первый раз такое. Как будто у них что-то случилось.
— У них не может ничего случиться. Они в сейфе. Что может случиться в сейфе?
Ответа у Марго не нашлось, и это ей не понравилось.
Коридор заканчивался дверью, при виде которой любой банкир прослезился бы от зависти. Круглый штурвал. Сталь в ладонь толщиной. Заклёпки размером с кулак. Дверь выглядела так, словно её сняли с линкора, а потом на всякий случай ещё усилили.
Впрочем, кое-что банкирам бы не понравилось. Поверх стали шли глубокие старые борозды, изнутри наружу, будто кто-то очень долго и очень терпеливо скрёб металл когтями. А по периметру дверь обегала полоса соли, когда-то белой, теперь потемневшей, как мартовский сугроб у обочины.
Чем ближе девушки подходили, тем тише становился вой. За три шага до двери он сорвался разом, весь, на жалкое бессильное всхлипывание. К всхлипам тут же добавилось мокрое, торопливое чавканье.
— О, услышали нас, — Ника вздохнула и полезла в карман латексных шорт. Карман был крохотный, но вмещал удивительно много.
На свет появились упаковка влажных салфеток и шприц с мутной сиреневой жидкостью.
— Так, — она деловито встряхнула шприц. — Ты сперва бери ту, что справа. Она слюнями брызжет, как фонтан на ВДНХ, а у меня укладка.
— Почему всегда я? — без особого протеста спросила Марго.
— Потому что ты не моргаешь. Их это дисциплинирует. И пальцы близко к решётке не суй, а то опять маникюр испортят. Владелец за новый платить не будет, я узнавала.
— Он сказал «маникюр входит в производственные риски», — Марго довольно похоже передразнила сдвоенный, с запинкой на четверть секунды, голос хозяина. — «Радуйтесь, девочки, что пальцы отрастают только у меня».
— Вот именно. Юморист, сука…
Ухватившись за штурвал обеими руками, Ника провернула его на пол-оборота. Механизм застонал, сталь дрогнула, из щели потянуло холодом, ладаном и мокрым железом.
В темноте за дверью что-то разом задышало, часто и многоголосо. И заклацало, теперь уже тихо, просительно.
— Ну и что мы воем? — донёсся из хранилища скучающий голос Ники, когда девушки шагнули внутрь. — Кто вас расстроил? Никто вас не расстраивал… Тихо! Тихо, я сказала! По одной!
— Ай… Эта опять за своё… — глухо возмутилась Марго. — Дай салфетку… Да не тебе салфетку! Хотя… ладно, и тебе тоже.
Что-то забулькало, обиженно и мокро. Что-то звякнуло о решётку. Потом сквозь всхлипы прорезался тонкий, почти человеческий голос, но слов было уже не разобрать.
Многотонная дверь качнулась и встала на место, отрезав звуки.
Денис. Магазин «Продукты 24»
— ДЕНЧИК! ЧЕ ТАМ У ВАС⁈ ЕСЛИ ТЕБЯ СОЖРАЛИ, МОРГНИ ДВА РАЗА! — донесся дикий ор Толяна из зала.
Мы с Многозубкой разом дернулись от неожиданности… И эта оплошность могла стоить победы любому из нас.
Но Жизнь неприятно удивила нас обоих.
Раздался громкий Хруст. Мокрый, мясной, совершенно неуместный звук. Из живота Многозубки, изнутри, выехало лезвие. Узкое, длинное, светящееся болотной зеленью по кромке.
Оно дернулось вверх, вспарывая ее от пупка до горла, как курьерский пакет по линии отрыва.
Многозубка даже не вскрикнула. Только распахнула глаза, все три ряда зубов клацнули вхолостую, и туша завалилась на бок, прямо в соль. Захрипела, заскребла ногтями по бетону… но движения становились всё слабее, и через пару секунд и вовсе затихли.
А из разреза, раздвинув края, как шторки в примерочной, наружу выбрался человек.
Зеленый плащ до пят. Знакомый зеленый плащ. И знакомая физиономия под капюшоном, довольная, как у кота, доевшего чужую сметану.
Рейвер стряхнул с рукава что-то серое и помахал мне ладонью.
— Йоу, чел. Чё, как вайб? Живой?
Я стоял. Просто стоял, держа поводок, и смотрел. Нервная система, судя по всему, объявила технический перерыв и ушла на склад пересчитывать остатки рассудка.
Может, я уже умер. Может, она мне все-таки вскрыла горло, я лежу на полу, булькаю, а это предсмертные глюки?
Мозг умирает и показывает последний сеанс бесплатного кино: «Рейвер вылезает из вампирши, комедия, шестнадцать плюс».
— Живой, — сказал я на автомате. — Наверное. Чек нужен?
— О, узнаю нашего стажера, — Рейвер заржал и вытер лезвие о край собственного плаща.
В полумраке сложно было рассмотреть, что за штука у него в руках. То ли какой-то меч, то ли мачете, то ли что-то из той же категории… Куда он такую заточку прятал под плащом раньше, оставалось загадкой уровня «откуда в шаурме мясо».
Снежок, кстати, отреагировал на все это представление примерно никак. Посмотрел на Рейвера, шумно выдохнул и плюхнулся на задницу, обернув хвост вокруг лап. По его морде читалось: «А, этот. Ну ясно. Разбудите, когда будет что-то интересное».
Я перевел взгляд на Многозубку. И вот тут желудок снова по-настоящему напомнил о себе.
