Не твоя жертва (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat"

Его мысли прервало шевеление на кровати. Лена проснулась. Он повернулся к ней, и ее вскрик резанул тишину.

— Пап?.. — голос дрожал, как травинка на ветру.

Страх. Его дочь боялась его.

Борислав сжал кулаки до хруста костяшек. Ярость, холодная и безжалостная, охватила его. Не на нее. Никогда на нее. На того пса, который довел ее до этого. Внутренний зверь рвал и метался, требуя крови.

Лена сидела на кровати, вцепившись в одеяло белыми пальцами. Поднять глаза на отца казалось невозможным. Стыд давил тяжелее одеяла, парализуя. Стыд собственной слабости. Ведь он учил ее иному. Учил бдительности, расчету, холодному уму.

«Думай головой, дочка, сердце — плохой советчик в темном лесу», — его слова звучали в памяти укором.

А она? Расслабилась. Доверилась глупым чувствам. И поплатилась.

По щеке скатилась предательская слеза. Губы задрожали. Лена плакала редко. Почти всегда от физической боли, которую умела терпеть. От душевной… Такие моменты можно было пересчитать по пальцам. И никогда — при нем. Этот стыд, этот страх разочаровать единственного по-настоящему дорогого человека — ее отца, был невыносим.

— Лена, — его голос, вопреки буре внутри, звучал удивительно спокойно, словно гладь озера перед грозой. — Посмотри на меня.

Она зажмурилась, резко мотая головой, опуская ее еще ниже. Борислав встал, тяжело опустился на край кровати. Его большие, шершавые руки бережно взяли ее лицо, заставив поднять голову. Он никогда не чувствовал себя таким растерянным и одновременно таким смертельно опасным. Ярость была не на нее. На кого угодно, только не на неё. Она была направлена на того негодяя, что посмел… что посмел так поступить с его дочерью.

Дочерью…

По крови — нет. Они были разными. Он — огромный лесной зверь в человечьем обличье, она — хрупкий человеческий ребенок. Но с того самого дня, когда он нашел ее — крошечный, едва живой сверток в картонной коробке за заброшенной лесопилкой… С тех пор, как взял ее на руки, чувствуя, как ее крохотное тельце слабо бьется о его ладонь, когда она не умела даже есть сама… С той минуты он взял на себя ответственность. Стал ее щитом, ее корнем, ее отцом.

Она — его дочь. Плоть от плоти его души, если не крови.

— Я… Я подвела тебя... я…я… — рыдания вырвались наружу, сломав ее.

Лена поджала ноги к груди, пытаясь спрятать искаженное гримасой боли лицо, вырываясь из его рук. Его дочь, всегда такая стойкая, его маленькая воительница… Сейчас она была сломлена. Его кулаки сжались так, что боль пронзила костяшки.

— Лена, — его голос стал тише, но тверже камня. — Ты — самое дорогое, что есть у меня в этой жизни. Ты — моя дочь. Ты не можешь меня подвести. Потому что я всегда, всегда на твоей стороне. — он притянул ее к себе, прижав головой к широкой груди. Его большая рука легла на ее вздрагивающую спину, гладя медленными, успокаивающими движениями, как когда-то гладил испуганного медвежонка. — Я убью этого пса, — прорычал он в ее волосы, и в голосе не было метафоры, только холодная, животная ярость. — За то, что он сделал с тобой. Я разорву его.

Для Лены слова отца о поддержке значили больше всего на свете. Он любил ее. Он был рядом. Она не стала разочарованием, самым страшным своим кошмаром. Ее строгий, немногословный отец, ее идеал силы и стойкости, на которого она равнялась всю жизнь. Ради его одобрения она выбрала опасную профессию. Ту, с которой он начинал свой путь в человеческом мире.

Отец редко говорил о любви. Он показывал ее заботой — надежным плечом, теплым домом в глуши, уроками выживания, которые могли стоить ей синяков, но спасти жизнь. Он воспитал ее один. Она знала, что не была ему родной по крови. Знать-то знала, но чувствовала, что их связь крепче любых кровных уз. Он нашел ее грудным младенцем в коробке, брошенной на произвол судьбы. Ей и дня не было. Однажды она спросила, почему он не отнес ее в милицию, людям. Он тогда усмехнулся, его медвежьи глаза стали мягкими.

«Не смог, дочка. Понял — мы с тобой одной крови. Не нужные никому. Значит, должны держаться вместе».

И они держались. Он учил ее всему, что знал сам: читать следы, ставить капканы и снимать их с животных, если попался не тот зверь, стрелять, драться, лечить раны. Водил в школу в соседнюю деревню, сидел с ней ночами над учебниками, которые сам едва понимал, но старался. Появлялся на школьных праздниках, огромный и немного неуклюжий, но его присутствие было ее броней.

Он был ее молчаливой, незыблемой скалой, защищавшей от всего мира. В этой жизни для Лены существовало только его мнение. Она хотела быть лучше, сильнее, умнее. Доказать, что все, что он в нее вложил, не пропало зря, что она может достичь многого.

Но сейчас, прижавшись к его груди, слыша его сердцебиение, ровное, как стук лесного дятла, она вдруг поняла: ему было важно не это. Не звезды с неба. Не прыжки выше головы. Ему было важно, чтобы она была жива. Здорова. Счастлива. Чтобы с ней все было хорошо. Она была важна ему любая. Со всеми ее победами, ошибками, синяками и вот этими… предательскими слезами. Просто потому что она — его Лена. Его дочь.

10 Зверь

Фрустрация настигла Армана внезапно и беспощадно. Он сидел за массивным столом в своем кабинете, погруженном в полумрак, и пустым, невидящим взглядом уставился на Егора. Впервые в жизни его разум был абсолютно пуст. Мир словно перестал существовать. Звуки приглушились до звона в ушах, даже собственное сердцебиение казалось далеким эхом. Лишь тлеющий огонек аконитовой сигареты и пара алых точек в темноте выдавали его присутствие.

— Ты меня слышишь? — голос Егора донесся словно сквозь толщу воды, глухой и далекий.

— Так ты говоришь, дверь была вскрыта? — собственный голос прозвучал для Армана хрипло и чуждо.

— Да. Сосед видел, как она вышла из квартиры с сумкой несколько дней назад. С тех пор свет в окнах не горел, и ее саму никто не видел.

Вывод был неумолим: она сбежала.

Пока Арман приходил в себя, оглушенный этим известием, девчонка исчезла. Исчезла бесследно, растворилась в огромном городе.

Где ее искать?

Он не знал о ней ничего. Ничего существенного. А когда судьба предоставила шанс все выведать, он предпочел запугать и… удовлетворить сиюминутную звериную похоть. Глупость, граничащая с саморазрушением. Горечь этого осознания обожгла сильнее дыма.

— Поставь людей. Пусть следят за ее квартирой круглосуточно. Каждого, кто к ней придет, отслеживать, допрашивать, выжимать всю информацию, — приказ прозвучал монотонно, лишенный привычной силы.

— Хорошо. — Егор помедлил. — Есть еще новости… — его тон не сулил ничего хорошего. Арман инстинктивно напрягся, пальцы сжали сигарету до хруста. — За эту неделю накрыли четыре наших казино. Залы разнесли вдребезги, кабинеты перерыли, словно искали что-то конкретное.

Помещения игральных домов падали одно за другим. Удары были точными, наносились в нужное время и в нужном месте. Это значило только одно — в его стае завелась крыса. Не просто стукач, а профессиональный крот, знающий систему изнутри.

— Просто так не найти, — продолжил Егор, словно читая его мысли. — У каждого заведения свои дни, локации меняются каждый месяц. Их могли сдать подставные клиенты конкурентов, а мог… кто-то из наших. Но крысу вычислить необходимо. Клиенты в панике, прибыль утекает рекой.

— Что с крысой? — Голос Армана обрел резкость. Холодная ярость начала пробиваться сквозь апатию, согревая окоченевшую душу.

— Мы не светились, чтобы не спугнуть. Кротом оказался Лиам. Тот парень, что искал места для новых точек, — Егор сделал паузу, давая информации врезаться в сознание. — Оказалось, он сливает не только нас. Под раздачу попали еще несколько серьезных игроков.

Предатель. Водить его, Армана, за нос? Смелая, но смертельная глупость. Арман встал, костяшки пальцев побелели. Энергия, подпитанная гневом, заструилась по жилам. Он потушил сигарету о стол, оставив черную отметину.