Голос настолько убитый, что меня пробирает. Что бы я ей ответил? Уверенный в собственной правоте. Да я бы наказал ее за такую жалкую попытку солгать мне. И все равно бы жестко взял.
Тру рукой лицо. Мне надо прийти в себя, понять, что я должен сделать теперь. Для начала стоит выяснить, что произошло и покопаться в нашем общем прошлом.
Ее отец погиб в брачную ночь, а муж оказался любовником мачехи, судя по именам в ее речи и обвинениям. Только я вижу в этом мотив и преступление?
Кэйри дрожит в моих руках. Она горячая как печка. Очевидно, что с ней что-то не то. Не только раздавленное состояние от того, что она в моих руках. Не только последствия жесткой дефлорации. Но и что-то еще. Ей нужен врач.
Выпускаю ипостась и укутываю крыльями. Пытаюсь помочь…
Я хочу ей помогать?
Кэйри больше не пытается вырваться. Она нежнее котенка.
Касаюсь ее там, где жестко проник. Пальцы чувствуют влагу, я слышу недовольный вздох, но сопротивления не следует — Кэйри слишком слаба.
Кровь, как я и думал. Немного, но есть.
Прижимаю ее к себе и баюкаю. С каждой минутой ей только хуже. Тело в моих руках горит.
Нужен врач.
Когда она обмякает и перестает дышать, я чувствую себя так, будто бы проваливаюсь в пропасть вместе с ней.
Игра в куклы
Врач выглядит моим ровесником, но я не обманываюсь. Ему может быть и двести лет. Говорят такие маги живут чуть ли не вечно. Он заходит в спальню и просто смотрит на мою девочку.
Когда ей стало так плохо, я смог лишь вернуть дыхание. Сознание не возвращалось. Сам одел ее в ночную сорочку и сам поменял испорченную простынь. Никогда такого не делал, но я был не в состоянии допустить к ней никого. Никто не должен думать о ней как-то не так.
— Любите ломать игрушки? — в его голосе прямое осуждение.
Мне нет дела. Я не единственный такой.
— Симпатичная, — кидает мне врач. — Лечить или просто подлатать? Долго ей осталось?
В его голосе цинизм и апатия. Про сломанные игрушки не просто так спросил. Видимо, есть вещи, которые даже мне кажутся дикими, а он повидал их не мало.
— Судьба человека непредсказуема — сколько наследственность и магия позволят. Я не собираюсь ее убивать, если вы об этом.
Врач никак не комментирует мои слова. Просто кивает и подходит к кровати.
— Что случилось? Есть открытые раны? Кровопотеря? Какого рода повреждения у девушки?
Повреждения. Это слово тоже меня ранит. Я для лекаря — садист и чудовище.
— Она мне не сказала, что девственница, — сухо сообщаю я.
Своей фразой я подчеркиваю, что не хотел ей вредить. Могла бы и сказать.
— Удивительно. Обычно такие вещи на них крупными буквами пишут, — пожимает плечами врач.
А я задумываюсь, почему Номдар не продал ее как девственницу? Хотел скрыть то, что не прикасался к жене? Надо будет выяснить у ублюдка.
Врач подходит ближе, откидывает покрывало, касается руки моей Кэйри. Она такая… Трогательная… Мне безумно больно смотреть, как ей плохо.
— Вы держали ее в темнице? — интересуется врач.
— Нет!
— Не стоит врать, господин Логвин! У девушки последствия переохлаждения. Сильный жар, очаги воспаления. Я бы сказал, что она переночевала в холодильнике. Волю ломали? Так хоть накинули бы минимальную защиту, чтоб страдала, но не заболела.
Меня передергивает. Над ней издевались.
— Она лишь пару часов в моих руках.
Врач смеется.
— До вас, значит, постарались. Но состояние… Вы тоже быстро добились успеха, господин Логвин.
Он проводит пальцами по щеке Кэйри, отмечает следы горьких слез, красноту вокруг глаз, отечность носа.
— От чего обморок? Травмы головы? Внутренние повреждения?
Мне хочется провалиться под землю. Я не склонен рефлексировать, не склонен сомневаться в своих поступках, но сейчас все ясно. Даже моя природа меня не поддерживает. Винит, рвется к Кэйри.
— Такого не было. Она начала гореть, затем потеряла сознание. Из травм… Ошейник случайно сработал за несколько минут до обморока.
— Этот? — врач тыкает пальцем в ошейник покорности.
Сейчас это плоские звенья металла вокруг ее шеи, но вещь меняет свой вид в зависимости от моего желания.
— Да. Как ваше имя? Господин…
— Луциан. Родовое вам ничего не скажет.
— Дариан, — с моей стороны идет ответная любезность.
— Пореже пользуйтесь этой вещью, Дариан. Они вредны для одаренных. Сдерживание магии — недооцененная жестокость.
— Это действительно было случайно, — я почему-то оправдываюсь. — Она единичка, ошейник не держит ее силы.
— Простите, но я задам вам несколько вопросов. Перед тем, как вы надели ошейник, у девушки был жар?
— Нет.
— Сколько времени прошло до того, как она пришла в такое состояние?
— Не знаю, — задумываюсь я.
Сложно было оценить ход времени, пока мы были рядом. Это и вечность, и мгновение.
— Шестнадцать минут.
— И за этот период она выдала подъем температуры от нормы на четыре градуса вверх?
— Получается, — тревожно отвечаю я.
— Это не совпадение. Был бы я дилетантом, как остальные врачи-недоумки, то сказал бы, что виной всему переохлаждение, которое действительно имело место быть. Стресс, конечно. Но я талантлив и умен. И я говорю, что ошейник ускорил симптоматику. Она будет болеть от малейшего ветерка, ее организм ослабнет, и девушка не очень-то долго протянет в ваших руках, господин Дариан.
Я требовал для Кэйри лучшего врача, но передо мной самый самовлюбленный специалист страны.
То, что он говорит — редкая чушь.
— Все рабыни носят ошейники покорности. Если бы вы были правы, то хозяева забили бы тревогу.
— Вы так думаете? — Луциан смотрит на меня как на идиота. — Не удивлен. Большинство людей мозгами не пользуются. Вы не исключение. И не сверкайте глазами, даже не пытайтесь выпускать ипостась при мне. Сражаться с вами у меня кишка тонка. Я просто испугаюсь, уйду. Но учтите, что тогда ваша кукла поболеет и умрет.
Я бешусь. Хочется убивать.
— Не называйте ее куклой! — требую я. — Объясните, почему ошейник вреден! Немедленно!
— Именно ей это опасно. Редкий случай, скорее даже редчайший, но такое встречается. Вы слышали про магический конфликт? — врач раскладывает на тумбочке приборы и инструменты для осмотра. — Я вижу, что наблюдаются его признаки в контакте с этой вещью.
— Магический конфликт? Перестаньте! Откуда? Тем более, ему не с чего взяться — ее магия меньше выставленного порога. Отец девушки провел целое исследование, пытался доказать, что дочка не пустышка. В ней ничего не проявилось.
— Я свое мнение сказал, — говорит мне врач. — Часто бывает, что семья лжет. Близкие идут на все, чтобы доказать нужный пороговый уровень для продажи.
Ему остается только воскликнуть «гнусность!» и топнуть ногой.
— Отец девушки был заинтересован в ее безопасности. Кэйри продал муж, после его гибели.
Врач откидывает темные волосы с лица моей девочки.
— Кэйри? После смерти отца? Кэйри Бария? Дочь Григора?
— Да, — отвечаю я, мрачнея.
Кто он ей?
Семейный врач
— Кэйри? После смерти отца? Кэйри Бария? Дочь Григора?
— Кэйри Логвин, — поправляю я.
Она моя и носит мое имя. Не как жена, здесь другое. НО ОНА. НОСИТ. МОЕ. ИМЯ!
— Логвин, — как эхо повторяет лекарь и задумывается. — Жестокая судьба. Я был рядом с ее матерью, когда та отходила к богам. Ничем нельзя было помочь. Помню Кэйри ребенком. Смерть Лариан стерла с ее лица все краски. А теперь такая участь... Сколько ей пришлось пережить…
Он касается руки моей девочки, подносит к ней артефакт.
— Все же конфликт магии есть. А учитывая наследственность… — врач запинается, видимо не хочет что-то говорить. — Дайте полную свободу ее силе, а не начальные установки для единичек, или снимите эту дрянь в принципе. Мужчина может контролировать женщину и без подобных вещей.
