Император Пограничья 29 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Утираться я не стал, гневаться тоже. Сейчас это бессмысленно. Я смотрел на дрожащую дверь и строил следующие шаги. Пока Альметьевском правит сын, договариваться в Письмянке не с кем: гордость бумаг не подписывает. Значит, за стол нужно вернуть того, кто эти бумаги подписывал всю жизнь. Лекари не обещали старому князю весны — что ж, у меня в княжестве есть люди, которые спорят со смертью, и спорят вполне успешно, а если совсем припрёт, обращусь к Оболенкому. Милосердием тут и не пахло: я просто возвращал в игру человека, с которым можно вести дела, и человек этот будет знать, чьими стараниями дышит. А глупый мальчишка подождёт своего часа там, где ждут все наследники: за отцовским плечом.

— При Аделе Рустамовиче, — тихо сказал мне Усманов, когда Тенишев вышел к своей машине, — мы бы уже сговорились, Ваше Высочество. Старый князь взял бы лишнее на себя и смолчал, мы с Урусовым доложили бы своё. Так и жили год за годом…

— А теперь наследник считает, что всё это время его отца обирали.

— Считает, — не стал спорить старшина. — И, может, себе не врёт. Только по его счёту выходит, что должны ему все разом, а первые в очереди — мы с маркграфом.

Урусов уехал, бросив с порога, что слово своё слово он сказал и другим оно не станет. Усманов же достал из гроссбуха лист с витым гербом.

— И вот ещё, чтобы вы не думали, будто всё упирается в наши деньги. Ответ бакинской конторы, получен на прошлой неделе. Читайте сами.

Баку не отказывал никому. Баку вежливо ставил всех в одну очередь: мастера расписаны до следующей осени, запчасти к перегонным установкам по предоплате и в порядке поступления заявок, внеочередного рассмотрения не предусмотрено, с пожеланием доброго здоровья. Ни умысла, ни попытки торговаться. Одна деловая неторопливость конторы, к дверям которой выстроился весь голодный рынок: душить никого не требовалось, достаточно было не спешить.

На обратном пути я перебрал свои рычаги по одному.

Силой здесь было не взять. Бить некого: не враги, а совладельцы, каждый в своём праве, и земля под ними суверенная. Ввести дружину на чужой промысел значило подарить готовый casus belli тем, кто с лета ждёт от меня военной агрессии: по такому поводу кворум соберётся быстрее, чем моя колонна дойдёт до дома. И даже Императорская воля не решала ничего. Согни я всех троих рогом над договором, у мёртвого железа не прибавится ни мастеров, ни запчастей, пока Баку не выполнит свою часть.

И своё предложение оплатить недостающую часть я оценил критически. Заплатить за их склоку из своей казны значило купить не поставщика, а трёх иждивенцев, твёрдо выучивших, что любую их ссору оплачивает Владимир. К следующей поломке они рассорились бы снова, уже в расчёте на меня.

Уезжал я ни с чем, но не пустой.

Починить этот завод я пока не мог, даже вернув в строй Тенишева-старшего. Гнилой оказалась сама схема, при которой мои нужды зависят от чужой договороспособности и чужого вентиля. Купить источник нельзя, отбить нельзя, ждать некогда — значит, надо менять схему целиком: своя нефть и своя перегонка, без каспийской очереди. Быстрых решений тут не было. Это дело не быстрое, но важное.

А пока решения нет, оставалась паника, и гасить её предстояло тем, что под рукой. Этим я и собирался заняться дома, где меня ждали дела.

По возвращении доклад в Угрюме Германн начал с гостей, которых я не принимал.

— Ивановские купцы, Ваше Высочество. Первая и вторая гильдии, одиннадцать человек, — казначей раскрыл папку и развернул её ко мне через стол. — Аудиенции у вас не просили, шли прямиком ко мне: «обсудить торговые условия». Держались как случайные гости.

— Отдельно от Дулова, их князя.

— Подчёркнуто отдельно. Князь о поездке знал, но благословения не давал, запрета, правда, тоже, — палец Белозёрова опустился на колонку цифр. — Я озвучил им конкретику, как вы велели. Годовой контракт на обмундирование армии и Стрельцов, беспошлинный ввоз товаров на территорию всех девяти земель, кредиты Земельного банка под расширение мануфактур. Просили сутки на расчёты, а уехали в тот же вечер: считать, полагаю, начали ещё в приёмной.

— Что насчитали?

— Отчёта мне не прислали, — казначей позволил себе скупую улыбку. — Дальше могу только гадать. Из моего опыта такие цифры купцу спокойно спать не дают. Стало быть, вернулись домой и осаждают Дулова снизу, а формула у них сейчас одна на все гильдии мира: «Теряем деньги каждый день, пока вы думаете». Если я прав, моего участия больше не требуется: арифметика работает сама.

Скорее всего Белозёров был прав. Купец любое зло меряет в убытках: война у него — убыток, чума — убыток, а задумавшийся князь — убыток вдвойне, потому что может совершить какую-то дичь хуже войны и чумы вместе взятых.

Помедлив, Германн добавил уже без улыбки:

— Одна странность, Прохор Игнатьевич. Под конец разговора спрашивали про топливные квоты для своих грузовиков, осторожно и между делом, будто о погоде. Я ответил уклончиво: кризис, нормы пересматриваются.

Значит, информация об очередях у колонок добралась и до купцов, не имеющих отношения к торговле топливом. Вопрос я отметил и отложил в дальний ящик: ткани возят не цистернами, перебьются.

Сомнений по Иванову у меня не имелось. Своё предложение я отправил Дулову пару недель назад: условия вассалитета для города, титул и самоуправление для рода, приглашение в Угрюм — договорить остальное с глазу на глаз. Ответа не приходило. Дулов славился привычкой не спешить, и торопить его я не видел смысла

Механика была отработана ещё на примере Коврова: сперва купцы пересчитывают барыши, потом сами волокут князя к столу переговоров, и князю остаётся выторговать почётные условия да место при новом дворе. Дулов — торговец до костей. С торговцем спор один: о процентах. Цифры его дожмут.

Через несколько дней в кабинет ступил Коршунов и выложил первую из своих бумаг.

— Вести из Твери. Разумовская открыла Торжку кредитную линию из княжеской казны, официально — «помощь соседям в трудный год». С той же недели тверские конвои встали на новгородский тракт: охрана чужих караванов за счёт княгини. Для Торжка это спасение: город живёт извозом и золотным шитьем, а охрана обозов с началом кризиса подорожала втрое. Тверь, по нашим сведениям, в качестве условия помощи предложила им и договор вассалитета. Новоторжский совет уже торгуется, только о мелочах: сколько стражи оставить в городе, кому содержать ямские станции. По оценке моих людей, к весне будет подписан договор. Совет и самоуправление остаются у Торжка, оборона и внешние сношения отходят Твери, тверской гарнизон встанет на стены.

Я перелистал сводку. Схему я узнал с первого взгляда, целиком и полностью: кредит вместо осады, безопасные дороги, и торг о мелочах при давно решённом главном. Княгиня Разумовская пошла по моим стопам. Варвара Алексеевна, севшая на тверской трон в семнадцать и удержавшая его, училась быстро и у лучших.

— Разумовская — живое доказательство, — подытожил я, возвращая листы барону. — Опробованная мною модель пошла в тираж, и с этого дня счёт объединений будет расти без моего участия. Остальные правители тоже попытаются наложить волосатую лапу на соседние земли. Если можно Платонову, почему не им?..

— Так точно, Прохор Игнатич. Вот и вторая бумага на эту же тему, — на стол лёг ещё один лист. — Орёл. Там сговорена помолвка: наследник княгини Одоевской и княжна Ухтомская, единственная дочь орловского князя. Подробности собираем.

— Что дарят на такую свадьбу, барон?

— Наблюдателей, Прохор Игнатьевич, — Родион даже не улыбнулся. — Мы уже отправили.

Больше эту новость мы не обсуждали: сватовство само по себе не событие, событием станут дальнейшие события.

Третью бумагу Коршунов держал в руках на мгновение дольше, чем предыдущие.

— Иваново. Позавчера в доме фабриканта Гарелина собирался закрытый совет мануфактурщиков, десять человек. Присутствовал и сам Дулов. Наш человек передал разговор почти дословно, запись приложена целиком.