Император Пограничья 32 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Корвет отвалил от причала, когда солнце село. Мы пошли вдоль рейда к цепи буёв, и черту барьера я почувствовал кожей. За ней простиралась открытая вода.

Весь следующий день Балтика лежала серой до самого горизонта. Ветер дул с севера, ровный и холодный, корвет мерно переваливался с волны на волну, и алхимик Зарецкого с утра стоял у леера с позеленевшим лицом, периодически опустошая желудок за борт с непривычки. Синеус курил у зачехлённого орудия, подняв воротник. Выйдя на палубу к полудню, Полина прошлась вдоль борта и, остановившись в двух шагах от моего брата, какое-то время молча его разглядывала.

— Простите мою прямоту, барон. Я целитель. Можно спросить, сколько вам лет?

— Больше, чем хотелось бы, графиня, но по крайней мере пиво продают без документов.

— Телу вашему едва за тридцать, — голос у Полины стал ровным, врачебным. — И всё же я дала бы вам гораздо больше. И от вас тянет некроэнергией, я чувствую её отсюда. Позвольте мне вас осмотреть. Десять минут, в каюте, ничего неприятного.

Синеус, вынув сигарету изо рта, повернулся к ней. Лицо у него стало спокойным и очень холодным.

— Благодарю за заботу, графиня, но только через мой труп. Что в моём конкретно случае значит никогда.

— Я не собиралась…

— Барон не пациент, Полина, — сказал я. — Не стоит его дёргать.

Она вспыхнула. Губы у неё сжались, и несколько секунд она переводила взгляд с меня на Синеуса и обратно, решая, по всей видимости, кто из нас обидел её сильнее. Потом развернулась и ушла на нос.

Я знал, откуда у брата этот холод. Двадцать лет он пролежал на лабораторном столе: его осматривали, резали, обмеряли и записывали результаты. С тех пор всякий, кто хотел его «посмотреть», стоял для него у того же стола.

Объяснить ей я не мог ничего. Полина не знала, кто стоит перед ней. В клетках Синеуса закодированы формулы добычи некроэнергии, позволяющие открыть портал за Грань, и, если кто-нибудь разберётся в его природе, брат снова станет мишенью для каждого, желающего этим знанием завладеть. Поэтому ещё в Детройте я сделал его безопасность одной из главных забот. Полину же я вёз в Стокгольм ради того самого дара, из-за которого вызвал её из Костромы, и именно из-за него не мог подпустить её к брату.

Дав ей четверть часа на то, чтобы остыть, я пошёл следом. Белозёрова стояла у борта, вцепившись в леер обеими руками, и смотрела на воду.

— Я не удержалась, — Полина не обернулась. — При виде такой загадки у меня сразу возникают вопросы. Мне бы полчаса на осмотр, и я хотя бы поняла, с чем имею дело.

— Не будет у тебя этого получаса.

— И ты знаешь, в чём дело.

— Знаю. И ничего тебе не скажу. Некоторые тайны укорачивают жизнь. Эта из таких.

Она невесело рассмеялась, но уже без злости.

Глядя на неё, я видел то, о чём она сама молчала. По-настоящему Полина оживала у больного, а не в кресле ландграфини Костромы: мне вспоминались её рассказы про те месяцы, когда, готовя операцию для матери, она отрабатывала её на свиньях и сидела над расчётами до утра. Город она на время поездки оставила на Тимура, и сожаления об этом я в ней не заметил. Решать за неё я не собирался, как и говорить ей прямо о том, что видел.

— Я о другом хотел поговорить, — я облокотился на леер рядом с ней. — Твоей методикой эмболизации владеешь только ты. Случись с тобой что-нибудь, и эти знания пропадут. Вчера я разбирал ту же проблему с танками, и в медицине она не менее опасна.

Она наконец повернулась.

— Ты хочешь, чтобы я учила.

— Хочу. Откроем в Академии и в Бастионе новое направление, сочетающее магию с хирургией, как в твоей работе с Альбинони. Передашь знания будущим поколениям. Люди, деньги и свиньи будут.

Полина не ответила, хотя улыбка скользнула по её губам. Она снова смотрела на воду, и пальцы её на леере сжались сильнее. Я постоял рядом ещё немного и ушёл. Этот разговор задел её глубже, чем стычка с Синеусом, и обдумать моё предложение ей стоило в одиночестве.

К вечеру ветер стих. Сигурда и Василису я нашёл на корме, у флагштока. Княжна куталась в его куртку, накинутую поверх собственной, а швед стоял, положив руки на леер, и смотрел на пенный след корвета.

— Отец не будет кричать, — говорил Сигурд. — Он никогда не кричит. Он дослушает до конца и выскажет решение одной фразой. После неё спорить уже поздно.

— Значит, надо, чтобы до этой фразы он услышал всё, — Василиса повернула голову и заметила меня. — Иди сюда. Он третий час объясняет мне, какой у конунга нрав.

— Про Астрахань отец спросит тебя, — теперь Сигурд обращался ко мне. — Про Свена тоже тебя. А про неё он спросит меня.

— Про меня он спросит меня, — отрезала Василиса, и щёки у неё порозовели. — Я не бочка с сельдью, чтобы мной распоряжались, не спросив меня.

Сигурд посмотрел на неё сверху вниз, и уголок его рта дрогнул.

— Он так и сделает, — сказал швед. — Ты ему понравишься, только не сразу.

— Я тебе что, сюрстрёмминг [1]⁈

— А чем он тебе не угодил? Вкусная штука.

Отметив, что сегодня Голицыну почему-то всё время заносит в сторону рыбных метафор, я оставил их вдвоём. Третий в таком разговоре только мешал.

Ночью мне не спалось. Каюта на корвете оказалась размером со шкаф, и под утро я поднялся на палубу. Луна пряталась в облаках, вахтенный на мостике курил, прикрывая огонёк ладонью, а у правого борта, спиной ко мне, стоял Синеус. Сигарета в его пальцах давно погасла.

— Подойди-ка, — позвал он негромко, не оборачиваясь. — Скажи мне, что я спятил.

Я подошёл. Глаза у него были закрыты.

— Что там?

— Кости, — он помолчал, вслушиваясь. — Я их еле достаю: на Рыбинском море было мелко, а здесь до дна не дотянуться. Для рыбы слишком глубоко, а для одной туши костей слишком много.

— Туша может быть большой.

— Может. Только они не лежат, брат. Они перемещаются.

— Чьи?

— Не знаю. Слишком далеко.

Я прислушался сам, как умел. Вода под бортом была просто водой, тёмной и тяжёлой, и ничего, кроме неё, я не чувствовал. Рунный сканер на мачте, всё так же ровно поворачиваясь, молчал.

— Уходят, — Синеус через минуту открыл глаза. — Вниз или в сторону, не разберу, но больше я их не достаю.

— Запомни, где это было.

— Уже.

Сунув погасшую сигарету обратно в пачку, он ушёл вниз, а я остался у борта до рассвета. Я не мог сообщить капитану ничего определённого, поэтому будить его не стал, но время отметил по склянкам.

Утром показались шхеры. Сначала из серой воды поднялись голые гранитные спины, гладкие, обточенные льдом, а следом у самого берега появились красные домики и лодочные сараи. Корвет, сбавив ход, пошёл между островами по фарватеру, отмеченному вехами. Берега я не узнавал, хотя память на такие вещи у меня цепкая: земля здесь за тысячу лет вся переменилась. Там, где при мне драккары проходили на вёслах, теперь торчали камни, а на прежних камнях выросли сосны. Горло перехватило, и это удивило меня сильнее, чем поднявшийся берег.

Синеус стоял у борта один. Руки его лежали на леере, а губы беззвучно шевелились, словно он называл по именам мысы и заливы, которых больше не существовало. Может быть, в ту минуту он слышал под этими соснами кости тех, кого мы здесь когда-то знали. Я смотрел на него с мостика, не подходя: на этот берег ему нужно было посмотреть без меня.

Корвет повернул в широкую протоку между островами и пошёл к королевскому причалу.

[1] Сюрстрёмминг — шведское национальное блюдо, которое представляет собой ферментированную или квашеную сельдь с резким запахом.

Глава 5

В девятом часу утра «Эйнар» пришвартовался у королевской пристани под мелкой моросью, не прекращавшейся с самого рассвета. Стокгольм занимал четырнадцать островов, связанных каменными мостами, и у каждой опоры темнели вмурованные в кладку рунные якоря, защищавшие мосты от весенних паводков. Вдоль набережной Шеппсбрун тянулись пакгаузы торговых домов. У дверей грузчики уже катили бочки к подводам, а с верфей в южной части гавани поднимался дым и доносился перестук молотков. За пакгаузами громоздились дома Стадсхольмена в четыре и пять этажей, а выше всего города, на скальном выступе над водой, стоял замок Эрикссонов.