Реставратор (СИ) - Некрасов Николай Алексеевич

— Хм… интересно, — пробормотал я себе под нос. И шагнул к стоявшему полотну.

Пришлось повозиться, чтобы извлечь ее из горы хлама. Но наконец я смог вытащить ее. Вынул складной нож, подарок охранника, дяди Валеры, аккуратно поддел край бумаги, распечатал и поднял картину на уровень глаз.

— Ой, да это она! — воскликнула Мария. — Знакомьтесь, Алексей, это графиня. Апостолова Татьяна Петровна.

Мария, конечно же, ничего не услышала и не увидела. Для неё это был просто портрет бывшей владелицы дома.

А я тут же всё понял. Понял, в чём крылся тот самый подвох, которого опасался. Возможно, декан искренне хотел помочь и ничего не знал о портрете.

Я провёл пальцами по холсту, пытаясь понять природу этой странной пульсации. Краска, грунт… И в этот миг картина «проснулась».

Женщина с портрета, утончённая, с высоко вздёрнутой бровью и аристократичными, но властными чертами лица, внезапно ожила. Её взгляд, секунду назад бывший просто мазками краски, стал живым, пронзительным и невероятно недовольным.

— Матушка не учила вас манерам? — грозно и в то же время с изысканной холодностью произнесла она. — Не стоит так сверлить меня взглядом, юноша!

Я улыбнулся, сделав вид, что не заметил разговаривающего портрета. Поставил картину к стене, повернулся к Марии и произнес:

— Ну, мне все нравится. Давайте подписывать документы?

Глава 8

Пробуждение

Подписание бумаг не заняло много времени. Я бегло пробежал взглядом по ровным строчкам документ, быстро поставил подписи в отмеченных местах.

— Вот.

Передал документы Марии, и женщина протянула мне ключи:

— Держите. И не беспокойтесь об отчётах, я сама всё отвезу в управление! — пообещала она. — Как же здорово, что все так сложилось! Александр Анатольевич будет несказанно рад, когда обо всем узнает.

Я улыбнулся. На этом мы и распрощались. Проводил даму к выходу, закрыл за ней дверь и вздохнул. В доме повисла тишина. Она была предвестником больших перемен и увлекательной работы, которой, уверен, у меня будет в избытке.

Поднялся на второй этаж, вошел в ту самую комнату-склад и бережно поднял портрет. Но портрет был неживой. Словно графиня решила со мной больше не разговаривать. Ладно, посмотрим.

Я спустился с портретом вниз и пересек гостиную, случайно задев уголком рамы один из книжных шкафов.

— Ой… Осторожнее… — тут же проворчала графиня.

Я лишь улыбнулся, решив пока не вступать в диалог.

Вошел в столовую, убрал пленку с обеденного стола, затем со стульев, на один из которых водрузил холст, прислонив его к резной спинке. Затем удобно устроился напротив. Меня терзало жгучее любопытство новосёла, обнаружившего странного, эксцентричного, но крайне интересного соседа. Женщина с портрета смотрела на меня с тем же самым выражением холодного, аристократического презрения, которое, судя по всему, было её основным настроением. Но даже сквозь него я различал ноту жгучего, не утолённого любопытства.

— Так и будете молчать, юноша? — нарушила наконец тишину хозяйка особняка. — Или, наконец, расскажете, почему видите меня. И почему сидите за моим столом, будто бы я вас приглашала.

— Меня зовут Алексей, — начал я. — Ваш дом отошел во владение Анатолию Валерьяновичу, после того как…

Я недоговорил, оборвал себя практически на полуслове, понимая, что графиня может до конца не осознавать, что с ней случилось. Не все души знают, что умерли. Не все из них готовы принять этот факт. А портрет долгое время стоял на чердаке, обернутый в бумагу. И выходит, что последние три десятка лет графиня провела на чердаке, в своем портрете, не видя и не слыша ничего. И это немного пугало. Забытые одержимые вещи, как правило, самые страшные. В них концентрируется много энергии, которая, как спертый воздух в непроветриваемом помещении, резко выделяется на фоне нормы. Впрочем, одержимый портрет не казался злым.

— Ой, оставьте, — она взмахнула рукой с оттопыренным мизинчиком и ненадолго отвернулась, а потом продолжила: — Я знаю, что умерла, можете не любезничать и не подбирать слова. Мой дом отошел этому прощелыге, это я тоже знаю.

Она вздернула нос и отвела взгляд. Казалось, что разговор со мной о случившемся доставляет ей физические страдания, хотя тела у нее уже давным-давно нет.

— Теперь, когда дом перешел по наследству сыну Анатолия Валерьяновича, Александру Анатольевичу.

— Допустим, — согласился портрет. — Но я пока не понимаю, при чем здесь вы?

Я улыбнулся:

— Если вкратце, я взял ваш дом в аренду для жизни и работы.

Татьяна Петровна фыркнула:

— У Сашеньки? Вы бредите, юноша. Вы же не можете арендовать дом у ребенка, у него еще даже усы не растут. Все решает его матушка, супруга Анатолия… Валерьяновича, — она выделила отчество и произнесла его с ярко выраженным неудовольствием.

Мне ничего не было известно о матушке декана, так что новостей по этой части для графини у меня не было. А вот то, что она решила, будто декан еще ребенок, говорило о многом.

— Татьяна Петровна, — мягко начал я, тщательно выбирая слова. — Дело в том… что с вашей кончины прошло больше тридцати лет. И Александр Анатольевич уже давно не ребенок. Теперь он декан факультета церковных искусств в Санкт-Петербургской Духовной Академии.

Графиня удивленно вскинула брови, а ее глаза расширились, но она быстро нашлась.

— Значит… я пробыла на чердаке… запертой в этой картине столько лет?.. — несмотря на то, что голос ее почти дрожал, она приняла новость стоически: сохранила лицо и самообладание.

Я кивнул:

— Да. И мир сильно изменился за прошедшие годы. И люди, которых вы знали — тоже. Кого-то уже нет с нами, кто-то — вырос…

— И стал уважаемым человеком, — с нотками гордости задумчиво закончила за меня графиня.

Мне не было известно, насколько точным был портрет, но внешний вид женщины вполне гармонировал с характером. Немного надменная, горделивая. При этом, скорее всего, образованная и неглупая женщина. Художник изобразил Татьяну Петровну в темно-синем платье с белым кружевным воротником, золотыми пуговицами, аккуратными серьгами с синими и зелеными камешками, с перстнем из того же комплекта, обручальным кольцом на пальце и увесистым кулоном на шее.

Волосы собраны назад, из аккуратной прически не выбивалось ни одна прядь. А приятная седина не до конца скрывала природный цвет волос. Кое-где еще виднелся темно-русый оттенок, который не удалось истребить возрасту.

Мы какое-то время молчали, графине требовалось все осознать и принять.

— Почему Мария меня не увидела? — спросила графиня после паузы. — Это ваш личный дар? Или вы тоже… не совсем живы.

Возможно, будь я тоже призраком, это обрадовало бы ее больше, но не в моих правилах было разыгрывать духов. А призракам, понявшим, что они застряли здесь и не могут вернуть свою жизнь, обычно было нелегко.

— Этот дар у меня с детства, — признался я.

— Выходит, вы колдун? — предположила женщина.

Я покачал головой:

— Напротив. Окончил духовную семинарию по реставрационному ремеслу. — Поэтому в подвале вашего дома я открою реставрационную мастерскую под покровительством митрополии, а здесь, — обвел рукой окружность, — буду жить.

Она фыркнула. И опять ненадолго отвернулась. Ей было мучительно видеть не только то, что дом занял какой-то выпускник семинарии, но и то, что у дома теперь новый владелец, и жизнь продолжается уже без нее.

— Можно попросить вас об одной… услуге, — произнесла она тоном человека, который явно не привык кого-то просить. И мне на мгновение стало ее жаль. В голосе было столько надрыва и внутренней борьбы, что мне стало ее жалко. Она привыкла отдавать приказы, а теперь, будучи запертой и беспомощной, вынуждена просить какого-то юнца об одолжении.

— Конечно, — миролюбиво произнес я.

— Не выбрасывайте книги, — произнесла она. — Сохраните мою коллекцию. Она дорога мне как память.

— Само собой! — тут же согласился я. — Мне тоже очень нравится чтение. Так что я и не думал их выбрасывать.