Император Пограничья 26 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Я шагнул к ней. Она прикрепила медаль к кирасе, следом крест на тёмно-синей ленте, тяжёлый, из незнакомого металла с профилем Обвандияга в военном головном уборе на аверсе. Площадь рявкнула, и рёв четверти миллиона глоток, в котором смешались облегчение и слёзы, ударил в грудную клетку, как отдача от выстрела.

Затем Хранительница вызывала наших: гвардейцев Федота, Сигурда, Василису, рыцарей Дитриха, Лесных Стражей Хольгерссона, стрелков Эстлунда, капитана Аветисяна и его горцев, Строганова и Шуйского. Каждый получил свою медаль, и перечислять формулировки смысла не было, все они сводились к одному: дрались за чужой город, как за свой.

Стефана Пожарского Хранительница вызвала отдельно, и формулировка прозвучала весомо: «За исключительный героизм в рейде против Глашатаев, за многократное спасение союзных бойцов ценой собственного здоровья, за личную доблесть при обороне стен Детройта».

Синеус поднялся на помост, встал перед Хранительницей, как стоят на построении, и принял медаль с лицом человека, которого награждают за то, что он считает обычной работой. Мари-Луиз задержала его ладонь на секунду дольше и заглянула ему в глаза.

Бёрк, почти полностью поправившийся, получил крест за оборону лазарета и бой с Хладом. Ишикава с целителями удостоились Медали Ваавийатаноонг, и когда Мари-Луиз огласила формулировку на оттава, площадь откликнулась одобрительным гулом.

Последним шло поминовение. Хранительница зачитывала имена. Велеславский. Митрофан. Захар. Мои люди, обращённые некроволной в Трухляков и упокоенные моей собственной рукой. Солдаты гарнизона, не вернувшиеся со стен. Рыцари Дитриха, оставшиеся в мёртвой зоне. Мирные жители, ушедшие от голода, холода и Бездушных. Перечень читали три минуты, и площадь молчала так, что слышен был ветер с озера Эри.

К восьми вечера Мари-Луиз распорядилась накрыть столы в своей резиденции, и тот превратился в нечто среднее между штабной столовой и банкетом: длинные деревянные столы буквой «П», канделябры из запасников, разнокалиберная посуда.

Я занял центр длинного стола. По правую руку Дитрих, по левую Синеус. Впервые брат находился рядом со мной не на отшибе, не в тени, а в ближнем кругу, на виду у всех. Брат сидел прямо, положив кисти на стол, и по его лицу трудно было прочесть что-либо, хотя я замечал, как пальцы то и дело теребят край салфетки.

Василиса с Сигурдом устроились через пару мест от нас. Швед положил руку на спинку стула Голицыной, давая понять всем остальным, что на эту девушку не стоит даже смотреть, не то что флиртовать. Княжна порозовела, в зелёных глазах мелькнул задорный блеск.

Федот сидел с гвардейцами в дальнем конце, и держался он с достоинством, которое одинаково годится и для парадного обеда и для тризны, потому что среди его людей двоих недоставало, и пустые места бросались в глаза громче любых речей. Хольгерссон расположился рядом с Эстлундом. Два северянина уже обменивались фляжками, и судя по запаху, содержимое к детройтскому кофе отношения не имело.

Арбитры заняли отдельную секцию, но граница просуществовала минут десять. Токугава пересела к гвардейцам Федота, и оттуда покатился её звонкий голос, скачущий с темы на тему со скоростью, от которой собеседники не успевали моргать.

— А вот у нас в Хэйан-кё молнию ловят в бамбуковые стержни! — долетело от неё через полстола. — Нет, серьёзно! Бамбук, если его правильно обработать…

— Госпожа Токугава, а правда, что вы можете убить человека рукопожатием? — встрял кто-то из гвардейцев.

— Только если он мне не нравится! — хохотнула она.

Уртадо подсел к шведу и норвежцу, с ходу принявшись задирать второго.

— Торвальд, ты же клялся, что если я переживу этот рейд, научишь меня воздушной магии.

Норвежец гулко хмыкнул.

— Я обещал тебе налить, а ты перепутал. Склероз, наверное.

— Я тебя моложе на лет на пятнадцать.

— Тем хуже для тебя: старческий маразм в таком возрасте.

Аль-Хаттаб, как водится, отсел в сторону. Чашка чая, мелкие глотки, прикрытые веки. Вокруг него могли палить из пушек, а бритая голова не дрогнула бы, покуда чай не допит.

Фон Герсдорф, игнорируя всех, выложила протез на стол, согнула-разогнула пальцы, согнула снова, ковырнула ногтём вилку, подвигала ею и удовлетворённо хмыкнула. Баронессу потеря руки, похоже, занимала скорее технически, чем эмоционально, и глядя, как она гоняет вилку по скатерти механическими пальцами, я проникся к маго-техникам из Сан-Франциско уважением, какое обычно приберегаю для хороших оружейников.

Тосты начались незамедлительно: за мёртвых, за живых, за стены, которые устояли, и за те, что нет. Кто-то поднимал бокал за Детройт, кто-то за дорогу домой, Бьёрн предложил выпить за удачу и немедленно затянул застольную, а Торвальд и Гуннар подхватили таким басищем, что на столе загремела посуда. Через час зал потонул в гвалте: десятки голосов вперемешку, спиртное лилось, и граница между Арбитрами, местными и нашими растаяла окончательно.

Синеус за весь вечер не обронил ни слова. Сидел, крутил кружку, слушал. Хохот Уртадо, звон посуды, чья-то похабщина с дальнего конца стола, которую Токугава перебила задорным возмущением и тут же сама расхохоталась. Я видел, как у брата разгладилась складка между бровей, та самая, которая не исчезала ни в бою, ни во сне.

— Ну? — я толкнул его локтем, негромко.

Синеус скосил глаза.

— Чудно, — и помолчал, оглядывая зал. — Двадцать лет за решёткой. Отвык от того, что вокруг бывают живые люди, которые жрут, пьют и ржут над ерундой.

— Привыкнешь.

— Может, — он покрутил кружку ещё раз и ухмыльнулся, криво, — Хранительница ловко загнула, когда вешала медаль. «Многократное спасение жизни союзных бойцов ценой собственного здоровья». Звучит занятно. А если перевести на человеческий, у меня просто не получается сдохнуть.

Я глотнул из своей кружки, прежде чем ответить.

— Регенерация не заставляла тебя вставать между Бздыхом и соратником. Это ты сам решил.

Синеус дёрнул углом рта, то ли усмешка, то ли гримаса, и ничего не ответил.

Мои же мысли вернулись к дому, потому что завтра утром нам предстояло отправиться обратно за океан.

Авксентий Мамонтович Шубин трое суток вышагивал по усадьбе из угла в угол, скрипя рассохшимися половицами, прежде чем дозрел.

Идея проклюнулась в тот день, когда купец Зиновьев пересказал слухи о гибели Платонова. Шубин тем же вечером перебрал водки и ляпнул за столом «теперь-то поживём», а наутро, протрезвев, обнаружил, что ляпнутое не кажется ему глупостью, а, напротив, обрастает деталями и приобретает очертания замысла. Три деревни и полтора десятка сочувствующих помещиков — недурно, но для коалиции мало. Требовался вес, сеть и громкое имя.

Имя существовало одно: Потёмкин.

Сидя в продавленном кресле у себя в кабинете, разглядывая на стене потемневший портрет деда, Авксентий Мамонтович рассуждал в меру своих весьма скромных способностей. Потёмкин-старший был единственным, кто по-настоящему противостоял Платонову. Деньги, связи, чиновники на жалованье, люди по всему Содружеству, которые слушались одного щелчка пальцев. Пускай сам князь мёртв, пускай его репутацию измазали так, что не отмоешься, но инфраструктура никуда же не делась. Деньги не испаряются, связи не обрываются щелчком пальцев. Где-то ведь всё это лежит, ожидая того, кто протянет руку и поднимет.

Тот факт, что вся эта инфраструктура не помогла Потёмкину ни одолеть Платонова, ни уцелеть самому, Авксентия Мамонтовича не смущал. Шубин вообще редко задерживался на мыслях, портивших ему настроение. Князь проиграл, потому что действовал в одиночку. Теперь дворянство объединяется, и расклад будет совсем иным.

Простой народ, разумеется, проклинал потёмкинское имя: искусственный Гон, обезлюдевшие деревни, многочисленные жертвы. Мужичьё привыкло судить о вещах, которых не разумеет. Потёмкин использовал подходящие инструменты ради достижения целей, как поступает любой князь. Что несколько деревень обезлюдело — так война есть война. Грязные руки и политика ходят парой во все времена. Мужиков бабы ещё нарожают. А Потёмкин был силой, и его наследие никуда не подевалось.