Накладная на Тень (СИ) - "Архимаг"

— Точно? Обычно так бывает у тех, кто квас усваивает особенно хорошо. Печень берёт больше, чем положено, и организм начинает добирать информацию с окружения, как губка. Безобидно, но лучше знать заранее. Подумай.

Мда… Я стоял с телефоном у уха, в пяти сантиметрах от кулака, в котором гудел трансформатор, и честно перебирал последние дни. Дверь в три тридцать три мне Домовой подсказал, терминал перезагружается, это я знал. Про конвенцию я не знал ничего, Каруми сама её произнесла. Про туфлю я узнал только что.

Потом мой взгляд съехал ниже, на бедро Эрранти, туда, где под армированной тканью штанины ничего не было видно, и я понял, что знаю: там золотая нить. Двадцать локтей. Шамхат шила. Нить иногда болит чужой болью, и тогда Эрранти прихрамывает на правую, потому что с правой были какие-то проблемы, когда Сергунька порубил Эрранти катаной….

Спина покрылась холодным потом. Твою ж мать… Я не читал этого в терминале. Терминал мне такое не показывал, я бы запомнил. И никто мне этого не говорил.

— Нет, — сказал я в трубку. — Не было.

— Ну и ладушки, — легко отозвался Сергунька, и я не понял, поверил он мне или нет. — Будет, звони. Ладно, у меня тут ключицу крутят, отбой, береги Швабру, она золото. Только не в смысле курса.

Он отключился. В ухе остался гул, не телефонный, а тот, что шёл от Эрранти.

Я убрал телефон в карман и выдохнул. Ситуация за эти полторы минуты не улучшилась ни на миллиметр. Фина держала, Эрранти давила, вибрация под полом ушла в фон, но не исчезла. Бутылки в холодильнике всё ещё тихо звенели. Я поискал глазами хоть что-нибудь, за что можно зацепиться…

Спасение неожиданно пришло от Каруми, которая внимательно смотрела на прилавок.

С тлеющего рукава толстовки сыпались искры. Мелкие, рыжие, они падали вниз, на потемневшую столешницу, и несколько из них уже легли на глиняную табличку с отказом от претензий. Глина в этих местах темнела. Я увидел, как от угла, того, что был оплавлен раньше, пошла тонкая, волосяная трещина.

— Эрранти! — Голос у Каруми сорвался с бархата на сталь. — Отойди! Глина трескается от твоей температуры! Повторный обжиг стоит три драхмы серебра, и я спишу их с тебя, с твоей доли, в тот же час, слышишь меня? Три драхмы! Я не буду переписывать этот текст вручную, у меня на сегодня лимит клинописи исчерпан!

Эрранти не повернула головы, но я видел, как у неё дрогнул угол рта.

Я понял, что пауза есть. Крошечная, в одну искру длиной, но есть, и влез в неё первым.

— Фина, — сказал я тем голосом, каким объяснял ей восьмёрку в первый вечер. Ровно, без нажима. — Отпусти гражданку. Она нарушает товарное соседство. Нарушителей мы не держим, а честно штрафуем по кассе. Прими… э-э-э… исходное положение у батареи.

Голубые глаза переехали с Эрранти на меня. В них что-то переключилось, я не знаю, как это назвать, просто взгляд из «держу» стал взглядом «понятно». Фина посмотрела на свой тлеющий рукав, с лёгким удивлением, как будто только сейчас заметила, что дымится.

Пальцы разжались.

Эрранти выдернула руку так, словно боялась опоздать. Движение было резким, с рывком корпуса, и по инерции она сделала шаг назад и чуть не наступила на упавшую банку тушёнки.

Эрранти поднесла руку к лицу и посмотрела на перчатку.

На чёрном латексе, точно там, где его сжимали пальцы Фины, лежал иней. Белый, игольчатый, он таял на глазах, превращаясь в капли. И капли эти шипели и испарялись, не долетев до пола.

Эрранти стряхнула их резким движением кисти, брезгливо, как стряхивают с рукава паутину, и вытерла перчатку о куртку.

— У неё нет пульса, — сказала она. Не мне, не Каруми, в пространство. — Я не бью вещи, у которых нет пульса.

Чернота уходила из белков медленно, нехотя, спирали зрачков остывали до базальта, но ни стыда, ни страха там не было. Только что-то вроде гадливости, как у человека, который схватился в темноте за холодную батарею вместо дверной ручки.

Она отошла к холодильнику. Прислоняться не стала, просто застыла с опущенными руками. Запах фосфора стал слабее. Вибрация под полом стихла.

Фина вернулась к ящику у батареи. Опустила руки по швам, села. Через секунду из её угла донеслось тихое, сквозь зубы, «м-м, м-м-м». Та самая босса-нова, ровная и спокойная, как будто ничего не случилось.

Только взгляд у неё не успокоился. Она смотрела на свой левый рукав, на выжженное пятно, на обугленный, неровный, осыпающийся край. Я видел, как её пальцы на другой руке тихо, незаметно, сами по себе шевелятся, будто пробуют контур на ощупь.

Я видел, как она хочет его подровнять, и как не знает, чем.

— Фина, — сказал я. — После смены. Ножницы в третьей подсобке, на второй полке. Отрежем ровно, по кругу, сделаем короткий рукав… либо заплатку поставим. Договорились?

Она посмотрела на меня, кивнула и перестала теребить пальцы. Босса-нова стала чуть громче.

Каруми тем временем подняла упавший стул, села и взяла табличку в ладони, как берут раненую птицу. Трещина от угла прошла через две строчки. Каруми провела по ней костяным стилусом, что-то пошептала. Глина, как мне показалось, чуть потемнела и сошлась, не до конца, но достаточно, чтобы клинышки снова читались.

— Два пункта, — сказала она сухо. — Два пункта придётся переписать. Эрранти, с тебя две драхмы, скидка за то, что ты не сожгла кассира целиком.

— Запиши, — сказала Эрранти, не глядя.

— Уже.

Банка на полке качнулась и всхлипнула с легким бульканьем.

— Денчик, — сказал Толик придушенно. — Я ничё не видел, но я всё слышал, и я тебе так скажу: ты красава. Между двумя бабами и телефоном, и живой…

— Толян…

— Ну хоть пивка капни тогда. У меня рассол, по-моему, подогрелся, это уже не рассол, а бульон.

Я не ответил ему. Я смотрел на прилавок, на тёмное пятно столешницы под тем местом, где висел кулак, на оплавленные зажигалки на среднем ярусе, на упавшие чипсы и тушёнку, на трещину в стекле холодильника с молочкой. Жабо-бухгалтер внутри меня снял каску, протёр лоб и начал считать убытки. Но считал он вяло, без азарта. Видимо потому что Каруми обещала всё возместить.

Лера подошла и встала рядом. Кулон у неё на груди всё ещё белел инеем, но уже не таким густым.

— Ты знал, что она отпустит? — тихо спросила она.

— Нет, — сказал я. — Я мог только на товарное соседство надеяться.

Она помолчала.

— А про туфлю, — сказала она ещё тише, — лучше не вспоминай вслух никогда. Я видела её лицо.

— Я и не собирался.

Я поднял с пола банку тушёнки. Этикетка на ней сбоку потемнела до коричневого, но сама банка была целой. Я поставил её на прилавок, этикеткой наружу, и повернулся к Каруми.

— Пункт пятый, — сказал я. — На чём мы остановились?

Каруми подняла на меня жёлтые глаза, и щёлочки в них на секунду расширились, почти до круглых.

— На том, кассир, — сказала она, — что ты, кажется, единственный человек в этом городе, которому я бы дала в долг под честное слово. — Она постучала стилусом по глине. — Разумеется, под процент.

Как мило…

Я достал телефон. Экран ещё был тёплым.

— Минуту, — сказал я Каруми. — Договор никуда не денется. Один вопрос контрагенту, который я забыл задать.

Она пожала плечом, и браслеты согласно звякнули. Я нажал на последний вызов.

Гудок, второй, щёлк.

— Чё забыл? — Сдвоенный голос, без эха теперь, но с одышкой, словно его только что подняли с кушетки. На заднем плане что-то крикнул мужчина, скрипуче, с интонацией человека, который тридцать лет орёт на лаборантов.

Я узнал этот голос и не поверил: Штерн? У Заи? Чинит Сергуньку, которого обещал насадить на штырь от флюорографа?

— Сменщик, у меня тут ключица в двух местах и Штерн в трёх, говори быстро, — сказал Сергунька.

— Самое главное, — сказал я. Говорил тихо, отвернувшись к стене, хотя смысла в этом не было никакого. — Штерн сказал, у неё нет стоп-слова. Ты ей зашил активатор, а аварийный выключатель забыл нам сообщить. Серёг, какое слово её гасит? Назови код деактивации.