Лекарь Империи 21 (СИ) - Лиманский Александр

Она не повышала голос. Она понижала его, и от этого каждое слово падало тяжелее, и у меня не оставалось пространства для возражений, потому что возражать означало спорить с женщиной, вынашивавшей моего ребёнка и она была права, я это понимал, и от этого понимания злость поднималась ещё выше.

— Ника, — начал я.

— Нет, — сказала она. — Ты обещал. В ЗАГСе. При всех. Ты обещал беречь себя.

Я закрыл глаза. Открыл.

— Хорошо, — сказал я.

Ника выдохнула. Руки её соскользнули с моей груди, обхватили меня за талию, и она уткнулась лбом мне в ключицу. Я чувствовал, как колотится её сердце и понимал, что этот разговор стоил ей больше, чем она показала.

Я обнял её. Одной рукой за спину, второй провёл по волосам, по тёплому затылку.

— Нам нужно поесть, — сказала она, не отрываясь от моей ключицы. — Ты с утра ничего не ел. Я тоже. Юсуф говорил, внизу кафе. Может спустимся?

— Спустимся, — сказал я.

Ника отстранилась, провела ладонями по моему лицу.

— Пойдём, — сказала она. — Только умойся. У тебя лицо бледное.

Айла приоткрыла один глаз, провожая нас взглядом, и кончик серебристого хвоста шевельнулся.

Я умылся холодной водой. Посмотрел в зеркало. Лицо действительно было белым, и браслет на правом запястье отсвечивал тусклой зеленью в свете, падавшем из узкого окна ванной.

За стеной, в соседней квартире, Балков негромко отдавал распоряжения по ментальному каналу. Стены здесь действительно были тонкими. Слов я не разбирал, но интонация была деловой, спокойной, интонацией человека, привыкшего ждать, и терпение его было профессиональным.

Подвалы под библиотекой Цельса были в двух километрах отсюда. Через руины, через мраморные колонны и выжженную траву, до места, где мой отец построил установку, выкачивавшую из людей то, что делало их людьми.

Два километра. Двадцать минут ходьбы. И капитан Канцелярии между мной и этими двадцатью минутами.

Я вытер лицо полотенцем и вышел из ванной.

Ника ждала у двери, с сумочкой через плечо и собранными волосами. Лицо у неё было по-прежнему зеленоватым от токсикоза, но глаза смотрели прямо.

— Идём, — сказала она и протянула мне руку.

Я взял её руку, и мы вышли из квартиры. По узкой каменной лестнице спустились на первый этаж. За спиной, на три ступеньки выше, бесшумно шёл молодой менталист. Охрана. Присмотр. Поводок.

Мне оставалось ждать. Ждать, пока Радулов сделает ход, пока ловушка сработает и приманка привлечёт хищника. Ждать, и есть жареную рыбу с лимоном, пить турецкий кофе, держать за руку жену, и делать вид, что мы молодожёны в медовом месяце, пока город за окном тихо вымирал.

Ждать я не умел. Но Ника попросила, и в её голосе была та правда, против которой у меня не было аргументов.

Мы спустились на первый этаж и вошли в кафе.

Анализы заняли весь стол.

Семён разложил листы в три ряда, по хронологии: поступление, второй день, третий день. Общий анализ крови, биохимия, коагулограмма, мазок периферической крови, иммунология. Зиновьева придвинула стул и села рядом.

Картина складывалась скверная. Гемоглобин при поступлении девяносто два, на третий день восемьдесят четыре. Тромбоциты при поступлении сорок восемь тысяч, на третий день тридцать одна тысяча. Лейкоциты в норме. Ретикулоциты повышены, значит костный мозг работает, пытается компенсировать, но не успевает. Что-то разрушает клетки быстрее, чем организм их производит.

Грач стоял у доски, скрестив руки на груди, и смотрел на листы через плечо Семёна. Тарасов бросил колпачок от ручки на стол и перешёл к папке, перебирая бланки.

— Мазок периферической крови, — произнёс Семён и вытащил из стопки лист с заключением лаборатории. — Шистоциты? Фрагментированные эритроциты?

— Единичные, — ответил Грач. — Недостаточно для ТТП. Я считал дважды. Меньше одного процента.

— А прямая проба Кумбса?

— Отрицательная. Аутоиммунный гемолиз исключён.

Семён откинулся на спинке стула и посмотрел на доску, где Илья рисовал свои схемы. Доска была чистой. Белая поверхность без единой линии, и эта белизна давила сильнее, чем любой диагноз.

Зиновьева подчеркнула маркером цифру в коагулограмме и повернулась к Грачу.

— А если волчанка? СКВ с гематологическим дебютом? Тромбоцитопения и анемия без классических кожных проявлений. Бывает у подростков.

— Антинуклеарные антитела в норме, — сказал Грач. — Антитела к двуспиральной ДНК отрицательные. Комплемент С3 и С4 не снижены. Это не аутоиммунное.

Маркер стукнул о стол. Диагност поджала губы и вернулась к бланкам.

Семён перебирал в голове варианты. Падение тромбоцитов, анемия с ретикулоцитозом, петехиальная сыпь. Костный мозг работает, значит проблема периферическая, что-то разрушает клетки в кровотоке или в тканях. Печень? Селезёнка? Он посмотрел на УЗИ брюшной полости и не нашёл спленомегалии. Селезёнка в норме.

— А если риккетсиоз? — спросил Семён. — Марсельская лихорадка или другой вариант. Падение тромбоцитов, сыпь на голенях, васкулит мелких сосудов. Классический риккетсиозный эндотелиит дал бы и анемию потребления, и петехии. Картина вписывается.

Грач повернул голову.

— Серология на риккетсии группы пятнистых лихорадок отрицательная, — сказал Грач. — Реакция Вейля-Феликса тоже. Девочка не выезжала за пределы Владимирской губернии. Укусов клещей в анамнезе нет, мать подтвердила. Семья живёт в городской квартире, домашних животных не держат. Я проверял.

— А если серология ложноотрицательная? — не отступил Семён. — На ранних стадиях чувствительность реакции Вейля-Феликса ниже пятидесяти процентов. Можем получить отрицательный результат при активной инфекции.

Ответ пришёл не сразу. Он покачал головой.

— Нет эпидемиологического анамнеза, — сказал он. — Нет лихорадки. Температура за трое суток не поднималась выше тридцати семи и двух. Риккетсиоз без лихорадки у ребёнка, это казуистика. Я не могу строить диагноз на казуистике.

Семён хотел возразить, но промолчал, потому что Грач был прав, формально прав, по каждому пункту. Серология отрицательная. Эпиданамнез пустой. Лихорадки нет. Три аргумента, каждый убедительный, и все три тянули диагноз в мусорную корзину.

Разумовский на его месте не остановился бы. Разумовский сказал бы что-нибудь вроде «лаборатория ошибается чаще, чем клиника» и назначил бы повторную серологию в другой лаборатории, или послал бы Коровина за образцами крови для ПЦР. Семён это знал, чувствовал, что правильный ответ где-то рядом, но формулировка ускользала, и уверенности, которая нужна для того, чтобы пойти против аргументов Грача, у него не хватало.

— Ладно, — сказал он. — Что остаётся?

Тарасов поднял голову от папки.

— Тромботическая микроангиопатия, — предложил он. — Атипичный ГУС. Может объяснить и тромбоцитопению, и анемию, и поражение эндотелия. Сыпь ложится на васкулит.

— Креатинин в норме, — парировал Грач. — Мочевина в норме. Диурез сохранён. При ГУС почки страдают первыми. У неё почки идеальные.

Реаниматолог выдохнул и засунул руки в карманы халата.

Ордынская подала голос впервые за полчаса. Она сидела на диване, по-прежнему подобрав ноги, и карта пациентки лежала у неё на коленях, раскрытая на странице с результатами биокинетического скрининга.

— Я провела сканирование утром, — сказала она тихо, и Семён привычно напряг слух, потому что Ордынская всегда говорила тихо. — Сосуды воспалены. Мелкие капилляры в коже голеней, предплечий и лёгких. Эндотелий набухший, рыхлый, местами разрушенный. Я видела участки, где стенка капилляра была настолько тонкой, что плазма просачивалась наружу.

В ординаторской стало тихо. Грач развернулся к Ордынской и посмотрел на неё, и взгляд его изменился.

— Лёгкие? — переспросил Грач. — Ты сказала «лёгкие»?

— Да. Капилляры в нижних долях обоих лёгких. Пока компенсировано, утечка минимальная, но процесс идёт.

Грач перевёл взгляд на Семёна. Семён перевёл взгляд на Грача. Они оба поняли одно и то же, и Семён увидел, как у Грача побелели скулы.