Лекарь Империи 23 (СИ) - Лиманский Александр

Она ворчала, но ворчала легко, без надрыва, и выглядела при этом хорошо. Семён отметил это машинально, взглядом, натасканным за годы скорой: цвет лица живой, губы розовые, глаза ясные, дыхание ровное. Что бы там ни было две недели назад, сейчас перед ним сидела здоровая молодая женщина, которой до смерти надоело лежать.

Женщина у окна пошевелилась, и Ника обернулась к ней.

— Марин, познакомься, это мои. Семён и Лена, коллеги мужа. Сёма, Лена, это Марина, мы тут вместе воюем со скукой. А это Алина, — она кивнула на девчонку у двери, и та оторвалась от телефона, махнула рукой. — Алина у нас самая молодая и самая ходячая, ей завидует вся палата.

— Здрасте, — сказала Алина и поморщилась, потирая поясницу. — Ходячая. Дойти до процедурной и обратно, вот и все мои прогулки. Спина тянет, сил нет.

— А ей всё равно завидуем, — слабо улыбнулась Марина. Голос у неё был тусклый, выцветший. — Мне вон и этого нельзя.

Семён вежливо кивнул обеим и, пока Ника хрустела первым яблоком и требовала новостей из Центра, по въевшейся привычке оглядел палату целиком. У Марины на штативе висела магнезия, рядом на тумбочке стояли пузырьки с витаминами, судя по всему, капали её плотно и не первый день.

У Алины над койкой тоже был растянут жгут капельницы, сейчас пустой, на тумбочке лежала карта процедур.

Новости из Центра Ника выслушала внимательно, задавая вопросы по делу, как человек, который сам полжизни отработал на скорой и знает, о чём спрашивать. Кто дежурит, как держится график, что с тяжёлыми. Семён рассказывал, Лена дополняла, и минут десять в палате стоял нормальный цеховой разговор, от которого Ника заметно отогревалась.

А потом разговор, как его ни объезжали, свернул туда, куда сворачивал неизбежно.

— Он звонил вчера, — сказала Ника, разглядывая огрызок яблока. — Голос бодрый. «Всё нормально, разместились, готовимся». Три предложения по существу и одно «люблю» в конце.

— Ну и хорошо же, — осторожно сказал Семён.

— Сёма, — Ника подняла на него глаза. — Я с этим человеком живу не первый месяц. Я его тоны знаю, как ты свои капельницы. Когда у него всё действительно нормально, он болтает. Рассказывает ерунду, жалуется на кормёжку, передаёт приветы. А «всё нормально, готовимся» ровным голосом — это у него значит, что ситуация дрянь и он уже прикидывает, как будет лезть на рожон. Я этот тон в последний раз слышала перед Эфесом.

Семён промолчал, потому что возразить было нечего. Он и сам знал этот командирский тон, слышал его в операционной перед самыми тяжёлыми входами, и врать Нике в глаза не хотел.

— Он ведь там один, — сказала Ника тихо, и от её ворчливой бодрости не осталось ничего. — Понимаешь? Совсем один. Ни тебя, ни Лены, ни Тарасова, ни духов его. Никого из вас рядом нет. Если что-то пойдёт не так, если он опять полезет собой затыкать дыру, кто ему спину прикроет?

Вопрос повис в палате. Семён открыл рот, собираясь выдать что-нибудь бодрое про то, что командир и сам кого хочешь прикроет, и закрыл, потому что бодрое сюда не годилось.

И тут Лена поднялась со стула.

Она подошла к кровати, присела на край и взяла руку Ники в обе ладони, спокойно и естественно, как берут за руку близкого человека. Ника от неожиданности даже не отняла её.

— Лен, ты чего?

— Подожди, — попросила Лена. — Одну минуту. Помолчи, пожалуйста.

Она прикрыла глаза. Семён замер с недочищенным яблоком в руке и смотрел на её сосредоточенное лицо, с чуть подрагивающими ресницами, и не дышал.

— Он далеко, — сказала Лена наконец, медленно, вслушиваясь в каждое слово. — Очень далеко. Дальше, чем был в Лондоне, дальше, чем в Эфесе. Но он здоров. Целый. Не ранен, не сломан. Он злится, сильно злится, я это чую, как жар от печки. А страха нет. Совсем нет. Ему там трудно, ему что-то очень не нравится, но он стоит на ногах и делает своё дело. Он справляется, — она открыла глаза и посмотрела на Нику. — Я не могу объяснить, откуда я это знаю. Я просто знаю.

В палате стало тихо. Марина у окна дремала под своей капельницей, Алина ушла в телефон с головой, и Семёну почудилось, что эти трое, он, Лена и Ника, стоят внутри стеклянного шара, отдельно от всего мира.

Ника смотрела на Лену долго. Семён знал её отношение ко «всей этой астральной мути»: боевой фельдшер Разумовская признавала то, что можно измерить, пощупать и заколоть в вену, а остальное вежливо выносила за скобки, даже прожив год с человеком, у которого на плече сидел говорящий бурундук. Но сейчас она смотрела на спокойное лицо Лены, на её ладони поверх своей руки, и напряжение в ней отпускало, слой за слоем, как отпускает спазм под тёплым компрессом.

— Злится, говоришь, — произнесла она наконец.

— Очень, — серьёзно подтвердила Лена.

— Это хорошо, — Ника откинулась на подушки и выдохнула, длинно, всей грудью, первый раз за весь вечер по-настоящему. — Когда он злится, он живучий. Спасибо, Лен.

Семён тактично отступил к тумбочке и занялся перекладыванием фруктов, которые в этом не нуждались.

Момент оборвала Марина.

Сначала Семён услышал звук, стук пластика о металл, и обернулся. Женщина у окна пыталась поставить стакан обратно на тумбочку и не могла попасть, рука её ходила крупной дрожью. Стакан всё-таки встал, вода плеснула через край.

— Марин? — Ника приподнялась на локте. — Ты чего?

— Х-холодно, — выговорила Марина, и зубы её отчётливо стукнули. — Девочки, ч-что-то меня знобит. Сильно. Только что нормально было, и вот…

Она натянула одеяло до подбородка, и Семён увидел, как её колотит под этим одеялом, всем телом, волнами. Ноги сами понесли его к окну.

— Давно капают? — спросил он, кивая на штатив.

— Полчаса примерно, — Марина попыталась улыбнуться синеватыми губами. — Это магнезия, наверное. От неё жарко бывает. А сейчас почему-то холодно. Всё наоборот у меня.

На кнопку вызова Семён нажал сам. Дежурная медсестра пришла быстро, посмотрела на дрожащую Марину без всякой тревоги, привычно перекрыла колёсико капельницы и стянула с её руки одеяло, проверяя место укола.

— Реакция на препарат, — сказала она успокаивающе. — Бывает. Или нервы. У нас тут пол-отделения так реагирует, отлежитесь, и пройдёт. Сейчас температуру померяем.

Градусник она поставила и ушла за журналом. Семён остался стоять у кровати, и внутри у него, где-то под ложечкой, завозилось знакомое, въедливое, воспитанное годами работы рядом с Разумовским.

Он взял с изножья кровати карту Марины и открыл. Тридцать шесть лет, двадцать восемь недель, угроза преждевременных, курс магнезии и витаминов, седьмой день в отделении. Динамика ровная, температура все дни нормальная, давление стабильное. Ничего, что предвещало бы озноб.

— А мне можно жаропонижающее? — подала голос Алина от двери. Она отложила телефон и сидела, обхватив себя за плечи. — А то меня, кажется, тоже знобит. И голова тяжёлая. Со вчерашнего вечера ломает, я думала, продуло, а сейчас прямо совсем.

Семён медленно повернулся к ней. Посмотрел на неё, на её капельничный жгут над кроватью, на карту процедур на тумбочке. Потом на Марину, трясущуюся под одеялом. Две женщины в одной палате, обеим часами льют в вену растворы, и обеим в один вечер становится худо, с ознобом и температурой, на ровном месте, без всякой клиники накануне.

— Бедные девчонки, — сказала Ника у него за спиной, тоже глядя на соседок. — Их тут искололи уже с ног до головы, по три капельницы в день. Хоть в чём-то мне повезло: Кобрук сказала, мне лишняя химия не нужна, таблетки и покой. Лежу как музейный экспонат, зато целенький.

Семён услышал это, и въедливое под ложечкой перестало возиться и село столбиком.

Мысль была дикая, кривая, из тех, что диагност обязан подумать и обязан проверить, и он ещё крутил её так и сяк, когда рядом тихо охнула Лена.

Семён обернулся. Лена стояла у кровати Ники, но смотрела на Марину, и лицо у неё было нехорошее. Сосредоточенное и растерянное разом, как у человека, который вслушивается в звук, которого не должно быть.