Император Пограничья 29 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

— Как долго скорбим? — деловито уточнил Аксентий Евдокимович.

— Пока скорбь окупается, — Капитолина Григорьевна даже не запнулась. — А работать эта война начнёт на нас с сегодняшней ночи. Посмотрите на зал: час назад им было уютно поодиночке. Теперь идите и спросите каждого, кто защитит его завтра, когда сосед перейдёт уже его заставу. В одиночку теперь не выстоять, и сказали это не мы, а Платонов, и Дашков это лишь подтвердил, за что ему отдельное спасибо.

Долгоруков смотрел на неё с чувством опытного перекупщика при виде чужой безупречной сделки: смесь зависти и чистого профессионального удовольствия. Война упала ей в руки даром, без её ведома и против её воли, и она не дала товару ни часа залежаться на полке.

Его собственная активность после этого пошла легче. Аргументы, час назад отскакивавшие от недоверчивых бояр, теперь ложились как по маслу: страх работал на него, и к исходу ночи он привёл к столам коалиции обоих порученных ему бояр, а третий, курский, пришёл сам и спрашивал, с кем здесь говорят о деле. Скромная доля принесла самый богатый улов, и Долгоруков позаботился, чтобы хозяйка об этом узнала не от него.

Она нашла его в галерее под утро, между портретами чужих предков. Настоящее поручение Одоевская изложила в четырёх негромких фразах, выверенных до последнего слова, и ни одна из них не предназначалась ни для бумаги, ни для чужих ушей. Долгоруков выслушал, привычно прикинул выгоду и риск и наклонил голову. Экзамен кончился; какую отметку ему вывели, он понял по самому факту поручения: расходному материалу такого не доверяют.

В зал он вернулся к последнему тосту и поднял бокал за молодых вместе со всеми, глядя сквозь толпу на усталую пару у главного стола. Про себя рязанский князь отметил, что настоящую свадьбу этой ночью сыграли не в соборе и без глашатая. Коалиция обвенчалась с войной, и приданое у этой невесты обещало быть побогаче орловского.

Глава 6

Счёты Матвею Хлудову в этот вечер не понадобились.

Столбец, выведенный им в амбарной книге две недели назад, тянулся тогда на всю страницу и упирался в итог, от которого делалось тепло под ложечкой. Нынешний кончился на четвёртой строке. Хлудов всё-таки послюнил палец, перелистал назад, сверил с прошлой неделей, потом с позапрошлой и убедился в том, что и так знал: считать ему стало больше нечего.

Четыре вкопанные цистерны у южной заставы стояли сухие. В двух наземных баках плескалось на донышке. Этого хватило бы заправить пять машин, если не жадничать. Первым сказал ему это старший заправщик Евстафий: пришёл в контору с рейкой и доложил, что мерить, собственно, уже нечего. Хлудов не поверил. Всю последнюю неделю он ездил проверять сам, лазил по обмёрзшим лесенкам, светил фонарём в горловины и подолгу смотрел на мокрое железо, будто от его присмотра в баке могло прибавиться приятного тяжёлого веса.

Две недели ушло на то, чтобы съесть копившийся месяцами запас. Съел он его незаметно для самого себя, и в этом не было ни глупости, ни разгула. Торговля шла бойко, ночные машины подкатывали к заднему двору одна за другой, деньги ложились в железный ящик пачками, и каждая уходившая канистра приносила втрое против прежнего. Купец, у которого товар дорожает с каждым днём, редко считает, сколько добра у него осталось. Он считает, сколько выручил. Хлудов и радовался выручке, тихо, без хвастовства, и на дно не оглядывался, пока Евстафий не ткнул его носом в это самое дно.

Конторщика он и в этот вечер отпустил домой засветло, по привычке беречь тайную арифметику от чужих глаз, хотя прятать стало нечего.

За те же две недели Хлудов объехал всё, до чего мог дотянуться. Начал с владимирских оптовых контор, оттуда подался в Муром, а из Мурома вверх по Оке в Черноречье, где у него ещё с меншиковских времён сидели знакомцы. Приказчика он отрядил в другую сторону, в Иваново-Вознесенск и Кострому. Писал Матвей на юг и на север, и в каждом письме кланялся так низко, как не кланялся даже графам. Из этих разъездов он вынес две вещи, и обе были скверные.

Половины людей, к которым он ехал, на месте не оказалось. Их арестовали. Сыскной приказ прошёл по окрестным городам одной облавой, выгреб перекупщиков и опечатал их склады, арендованные на подставных лиц, и, судя по разговорам, брал всех в одну ночь, без предупреждения и, не глядя на чины и знакомства. Известный Матвею касимовский оптовик, человек осторожный и неглупый, сидел теперь во Владимире и ждал суда. Второй, помельче, успел бросить контору и уехать к родне в Нижний Новгород. Оставшиеся торговали в соответствии с казённой нормой, кланялись, разводили руками и говорили одно и то же.

Топлива не было… Хлудов предлагал вдвое против казённой цены, потом втрое, потом назвал такую сумму, что поморщился сам, и ему всё так же вежливо отказывали. Отказывали не из упрямства и не из желания поторговаться. Просто продавать им было нечего. Он проверил это и убедился, что рынок вокруг него вычерпан до дна.

Наведались за эти дни и к нему самому. Двое явились утром, показали бумагу и вежливо попросили бухгалтерские книги; Хлудов подал их сам, поставил гостям чаю и стоял рядом, вполоборота, готовый ответить на любой вопрос. Смотрели они долго. Их занимали купчие, а с купчими всё было чисто: всё, что было в его цистернах, куплено оптом задолго до всякой беды, за живые деньги, у поставщиков, половина которых теперь и сама сидела. Старший перелистал подшивку, спросил, придерживал ли товар, и Хлудов честно сказал, что торгует, сколько есть. Гости поднялись, он проводил их до ворот и поклонился вслед, как кланялся всякому.

Ночью к заднему двору по-прежнему подъезжали машины со знакомыми номерами.

Евстафий выходил из тени, оглядывался по привычке и разводил руками. Приезжие не верили. Один, из мелких дворян, решил, что с ним торгуются, и стал набавлять прямо через опущенное стекло: сперва вдвое, потом ещё, а под конец назвал цифру, от которой у Хлудова, стоявшего в темноте у крыльца, свело челюсти. Он вышел на свет, поклонился и сказал, что бензина нет. Дворянин выругался, хлопнул дверцей и уехал, уверенный, что его надули.

Так продолжалось третью ночь подряд, и Хлудов сделал открытие, которого от себя не ждал. Всю жизнь он отказывал людям играючи: разводил руками при полных баках, сокрушался вместе с отъезжающими и получал от этого тихое удовольствие человека, который знает больше собеседника. Отказывать взаправду оказалось совсем иным делом. Прежде такой отказ кончался тем, что человек всё-таки платил втрое больше; теперь он уезжал злым, и в железном ящике от этого не прибавлялось ни копейки.

Ещё Хлудов заметил, что дневная табличка на его колонках впервые за зиму перестала быть выдумкой, и от этой честности ему было особенно тошно.

По тракту тем временем шли колонны.

Появились они на исходе первой недели и шли теперь всякое утро, вскоре после рассвета, из-за поворота у заставы. Впереди катила машина с солдатами, следом восемь или десять автоцистерн, крашенных в казённый серый, замыкал ещё один автомобиль охраны. Шли не таясь, ровно, среди бела дня. У заставы колонну останавливали, старший подавал в окно бумаги, караульный сверял, отдавал честь, шлагбаум поднимался, и всё это занимало времени меньше, чем Хлудову требовалось, чтобы выйти на крыльцо и застегнуть шубу.

Выходил он каждое утро. Стоял у перил, кланялся старшему колонны, если тот смотрел в его сторону, и провожал машины жадными глазами до самой последней.

Считал он при этом не цистерны. Цистерны считать было незачем, он и так видел их насквозь: по тому, как просела машина на рессорах, как её ведёт на укатанном снегу, как тянет мотор на подъёме, и знал, сколько в каждой, с точностью до двух вёдер. Хлудов считал деньги. Одна такая колонна по нынешней его ночной цене стоила больше, чем вся нефтебаза выручала за месяц в самые жирные меншиковские годы, и всё это проезжало мимо его сухих колонок по разу в сутки, шесть дней в неделю.

И вот тут начиналось то, от чего он не спал.