Шеф с системой. Крепость (СИ) - "Afael"

Он с кряхтением поднялся из-за стола.

— Ты когда обратно выезжаешь?

— На рассвете. Надо успеть вернуться в город до того, как начнется вся эта катавасия.

— Тогда спи, капитан. Утро вечера мудренее.

Отправив Ломова спать, Панкрат остаток ночи провёл в выстуженной часовне, стоя на коленях перед потемневшей от времени иконой Архистратига Михаила. Пламя единственной свечи билось, отбрасывая на бревенчатые стены рваные тени, похожие на взмахи крыльев небесного воителя.

Заученных молитв бывший сотник не читал. Он просто смотрел на свои испещренные старыми шрамами руки и вел разговор с Тем, кому служил всю жизнь.

— Двадцать лет, Господи, — проронил священник в стылую пустоту. — Двадцать лет я вытравливал из себя цепного пса, вымаливая прощение за каждую пролитую каплю чужой крови. Ты даровал мне тишину в этой лесной глуши, позволив забыть лязг железа.

Панкрат сглотнул подступивший ком, вскинув взгляд на суровый лик святого, попирающего копьем дьявола.

— А теперь Ты сам приводишь ко мне парня, в котором настоящего света больше, чем во всех золоченых столичных храмах. Праведника, отдающего последнее ради чужих жизней. И тут же бросаешь его на растерзание алчной городской мрази. Зачем? Неужели лишь для того, чтобы в очередной раз проверить мою покорность?

Священник с силой оперся о ледяной пол и медленно поднялся. В груди, там, где два десятка лет тлело смирение, сейчас неумолимо разгоралось давно забытое пламя ярости.

— Если таков Твой замысел, то я его принимаю, — голос Панкрата зазвучал тверже, наливаясь сталью. — Этот парень не должен марать душу о светских стервятников, его удел — нести жизнь. А отнимать её — это моё ремесло. Пусть лучше я шагну в Ад за смертный грех, чем позволю им погасить этот огонь. Прости меня, Господи, и не стой у меня на пути.

Он размашисто перекрестился и вышел прочь из часовни.

Рассвет занимался нехотя. Проводив сани Ломова, Панкрат вернулся в дом.

— Анисим, — окликнул он. — Я ухожу на несколько дней. Ты за старшего. Девке спуску не давай, больных принимай.

— Куда вы, батюшка? — опешил бывший пропойца.

Панкрат не ответил. Он прошёл в свою каморку и откинул крышку старого сундука, который не открывал много лет. В нос ударил забытый запах дублёной кожи и оружейного масла. Достал тулуп, подбитый волчьим мехом. Сапоги с железными набойками.

На самом дне, завёрнутый в промасленную тряпицу, лежал массивный серебряный перстень.

Панкрат положил его на ладонь. На перстне был нанесён крест, перекрещенный с обнажённым мечом. Знак Владычного полка — личных волкодавов Архиепископа.

Память мгновенно подкинула хруст выбитых дверей и бледные лица княжеских стражников, пасовавших перед этим гербом. Владычный полк не подчинялся светским законам.

Он надел перстень. Холодное серебро село как влитое.

Скинув рясу, бывший сотник переоделся в походное. Взял окованный железом посох — инструмент, которым ломали ключицы тем, кто не желал преклонять колени перед церковным судом. Проверил, надёжно ли спрятан Сашкин рецепт и серебро.

Анисим выскочил за ним на крыльцо в дырявой телогрейке.

— Батюшка! В такую стынь пешком? Куда ж вы⁈

Панкрат посмотрел на восток, где над чёрными елями разгоралась холодная заря.

— В Ставропигию. В Спасо-Каменный скит.

Анисим побелел, слившись со снегом. Местные знали страшные сказки про крепость на мёртвом озере, закрытую для мирян уже век. Знали, что оттуда иногда выезжают люди, а после бесследно исчезают целые боярские рода.

— Господь с вами, туда же нельзя… — мелко задрожал он, крестясь.

— Присмотри за хозяйством. Я вернусь.

Он зашагал к воротам, впечатывая подкованные сапоги в снег.

Светские стервятники в городе решили, что могут безнаказанно сожрать божьего человека, раз у него нет ни родовитой родни, ни личной дружины. Думают, всё решают купеческое золото и княжеские законы. Ошибаются.

Если для того, чтобы защитить праведника, нужно разбудить древних цепных псов Церкви — Панкрат спустит их с поводка.

И горе тому, кто встанет у них на пути.

Глава 2

Щука встал посреди зала и поднял руку.

Гул голосов стих мгновенно. Портовая братва знала, что когда хозяин порта поднимает руку — надо слушать. Мужики за столами отложили ложки, отставили кружки и повернулись к нему.

— Значит так, — голос Щуки разнёсся по харчевне. — Сегодня здесь будет поединок. Хозяин этой харчевни Макар против Александра Веверина из Слободки. Кто не знает Веверина — это тот самый трактирщик, который кормит бояр и возит еду по всему городу.

По залу прокатился удивлённый гул. Мужики переглядывались, кто-то присвистнул.

— Условия простые, — продолжал Щука. — Одинаковые продукты, одно блюдо, одна попытка. Победит Веверин — Макар идёт работать к нему. Победит Макар — Веверин платит ему серебром за год вперёд и забывает сюда дорогу. Судить будете вы.

Он обвёл взглядом зал и ткнул пальцем в троих мужиков, которые сидели у стены.

— Ермолай, Кузьма, Прохор. Бригадиры крючников. Вы эту похлёбку едите дольше, чем Макар на свете живёт. Вам и решать.

Трое названных переглянулись. Ермолай — старший, седой уже, с обветренной рожей — кивнул и пересел за отдельный стол, который Бугай освободил для судей. Кузьма и Прохор двинулись следом.

— И чтоб всем было видно, — Щука повернулся к кухне. — Макар! Сдвигай перегородку!

Пацан стоял у плиты, скрестив руки на груди. Посмотрел на Щуку, потом на меня, потом — на деревянную ширму на полозьях, которая отделяла кухню от зала.

— Зачем? — спросил он хмуро.

— Затем, что люди должны видеть, как ты работаешь. И как он работает. Честный поединок — значит, на глазах у всех.

Макар помедлил секунду, потом кивнул Бугаю. Здоровяк подошёл к перегородке и одним движением отодвинул её в сторону. Кухня открылась залу как на ладони.

По залу снова прокатился шум, на этот раз одобрительный. Мужики придвигались ближе, вытягивали шеи. Такого зрелища в «Сытом пескаре» ещё не было.

Щука сел у стойки, скрестив руки на груди, и на лице его появилась довольная ухмылка. Он явно предвкушал шоу.

Я осмотрел продукты, которые Бугай выложил на два стола — мой и Макара. Одинаковые кучки: мелкие речные окуни, ещё живые, бьющие хвостами в деревянном корыте. Замоченная заранее перловая крупа в миске. Лук — три головки. Морковь — подвявшая, какую продают на рынке за полцены. Конопляное масло в глиняной плошке. Соль. Вода в ведре.

Портовый набор. Самое дешёвое, что можно найти.

— Готовы? — спросил Щука.

— Готов, — отозвался Макар, уже закатывая рукава.

— Готов, — сказал я.

— Тогда начинайте. Макар — первый.

Пацан кивнул и шагнул к плите.

Я отошёл в сторону и стал смотреть как шеф, оценивающий чужую работу на линии.

Макар не суетился. В его движениях не было ни грамма спешки или показухи.

Он работал с экономной точностью человека, который повторял это тысячи раз. Сначала овощи. Жухлую морковь он не стал крошить как попало — несколько уверенных движений, и на доске выстроились одинаковые, ровные шайбы толщиной в палец. Такие не превратятся в кашу при варке, сохранят текстуру. Луковицы он вообще не стал мельчить: разрезал пополам, не снимая нижнего слоя шелухи, и бросил на раскаленный край плиты рядом с котлом — припечь срезы до черноты. Старый трактирный фокус, чтобы дать бульону благородный золотистый цвет и легкий привкус костра.

Затем окуни. Чистить мелкого речного окуня от его бронебойной чешуи — дело гиблое, и Макар даже не пытался. Он вспарывал брюшки коротким резом, вычищал нутро и — что я тут же мысленно оценил — одним умелым рывком выдирал жабры. Оставишь жабры — варево будет горчить. Рыба летела в кипяток прямо в чешуе. Правильно. Именно она даст тот самый плотный, липкий навар, от которого слипаются губы.