Битва талантов (СИ) - Хай Алекс

Водяная струя была неплохой. Плотная, направленная, с приличной скоростью. Барсуков отвёл её потоком встречного воздуха — небрежно, экономично.

Воздушный щит слева оказался хуже. Контур «поплыл» — знакомая проблема: воздух не желал держать форму, расползался, как тесто из-под скалки. Барсуков тут же ударил именно слева — короткий точный воздушный тычок, который прошёл сквозь недоделанный щит, как нож сквозь кисель, и толкнул отца в бок.

Василий покачнулся, но устоял.

— Воздух, — повторил Барсуков. — Ваша дыра. Противник всегда бьёт в слабое место. Всегда. Запомните это.

Второй раунд. Барсуков усложнил: бил двумя стихиями одновременно. Огненный шар справа и земляной обломок снизу — из-под пола, расколов плиту ногой. Отцу пришлось реагировать на оба: водяной щит против огня, воздушный толчок, чтобы отклонить камень.

Водяной щит встал. Огненный шар зашипел, испаряя влагу. Облако пара заволокло зал.

Камень отец отклонил — но поздно. Обломок лишь скользнул по бедру, но даже этого хватило, чтобы отец болезненно охнул сквозь стиснутые зубы. Синяк обеспечен.

— Контратака! — рявкнул Барсуков из клубов пара. — Не ждите! Защитился — бей!

Отец рыкнул — вполне членораздельное, хотя и непечатное слово — и ударил сразу двумя стихиями. Правая рука — огонь: короткий направленный выброс жара, не плеть, а скорее толчок раскалённого воздуха. Левая — земля: плита пола под ногами Барсукова треснула, и острый каменный шип вырос из трещины, целя тренеру в колено.

Барсуков ушёл, сместившись влево — легко, будто это не спарринг, а вальс. Огненный толчок он погасил встречной волной холода, каменный шип раскрошил щелчком воздушного удара. Но я заметил: на секунду — одну короткую секунду — его брови слегка приподнялись. Не от удивления. От интереса.

Третий раунд стал последним.

Барсуков ударил всеми четырьмя стихиями — воздушная волна спереди, огненная дуга справа, водяной бич слева. И пол под ногами отца содрогнулся, как при землетрясении — каменные плиты вздыбились, лишая опоры.

Это было мощно. Четыре угрозы с четырёх направлений одновременно. Девятый ранг — против того, кто ещё не девятый.

Отец попытался. Я видел, как он стянул к себе всё — воду из воздуха, тепло из стен, движение воздушных потоков. Попытался выстроить сферическую защиту из всех четырёх элементов одновременно: водяная оболочка, укреплённая каменными фрагментами, с огненным внешним слоем, в коконе уплотнённого воздуха.

На полторы секунды — получилось. Я увидел это: мерцающую, неровную, дрожащую, но цельную многослойную сферу. Она светилась четырьмя цветами — синеватый, зеленоватый, оранжевый, прозрачно-белый.

Потом воздушный слой лопнул. За ним посыпался огненный. Водяная оболочка продержалась ещё секунду — и опала.

Волна Барсукова ударила в грудь. Отец отлетел назад, споткнулся о вздыбленную плиту и сел на пол — тяжело, с выдохом, который был наполовину стоном, наполовину руганью.

— Достаточно, — сказал Барсуков.

Я уже шёл к отцу. Василий сидел на полу, лицо было серым от усталости, мокрая рубашка прилипла к телу. Дышал он так, будто только что пробежал спринт.

Но глаза — глаза горели. Тем самым упрямым огнём, который я знал за ним с самого начала.

— Я держал её, — хрипло сказал он. — Полторы секунды. Я держал полноценную четырёхслойную сферу.

— Держали, — подтвердил Барсуков, подходя. В его голосе не было ни насмешки, ни снисхождения. — Кривую, но держали.

Он протянул отцу руку. Василий ухватился за неё и поднялся — тяжело, с кряхтеньем, как будто ему не пятьдесят с небольшим, а все сто.

— Сядьте, — Барсуков указал на скамью у стены. — И вы тоже, Александр Васильевич. Поговорим.

Мы сели. Барсуков остался стоять — привычка, видимо, была из той же категории, что и лаконичность.

— Буду честен, — начал он, и по тону было ясно, что сейчас прозвучит не то, что хотелось бы услышать. — Воздух — ваша дыра. Каждый раз, когда нужно добавить воздушный элемент к остальным трём, вся конструкция сыпется. Воздушные контуры нестабильны, рассеиваются в первые секунды. И это тянет за собой всё остальное — потому что на девятом ранге все четыре стихии должны работать как единое целое, а не как четыре отдельных фокуса.

— Сколько? — спросил я. — При нынешнем темпе?

Барсуков посмотрел на меня, потом на отца. Решал, смягчить или нет.

— При нынешнем темпе тренировок Василий Фридрихович будет готов к экзамену через четыре-пять месяцев. Сентябрь, может быть — октябрь.

Четыре-пять месяцев. Конкурс — двадцатого июня. Промежуточная проверка — пятнадцатого апреля. Математика была безжалостна.

Отец опустил голову. Не от поражения — от осознания масштаба задачи.

— Есть вариант, — сказал я.

Барсуков повернулся. В его взгляде читалось настороженное любопытство — как у человека, которому предлагают обойти закон физики.

— Интенсивный формат. Тренировки каждый день, по два часа. Плюс дополнительные сессии — со мной. Я могу работать с отцом над воздухом отдельно.

Барсуков нахмурился.

— Каждый день — серьёзная нагрузка. Работа со стихиями истощает не только тело, но и резерв. При ежедневных тренировках вероятна перетренированность. Резерв начнёт восстанавливаться медленнее, эффективность упадёт. Откат на месяц — вполне реальная перспектива.

— Мы будем чередовать нагрузку, — возразил я. — День — стихии, день — мелкие отработки и восстановление. Контроль резерва после каждой сессии. При первых признаках истощения — снижаем темп.

Барсуков побарабанил пальцами по скрещённым рукам. Думал. Потом кивнул — медленно, как человек, который соглашается против своего обыкновения.

— Хорошо. Но условие: при первых признаках перетренированности — откат к щадящему режиму. Без обсуждений.

— Договорились, — сказал отец. Голос был хриплым от усталости, но твёрдым.

Барсуков посмотрел на него — долго, оценивающе. Потом едва заметно кивнул. Не похвала. Уважение. К человеку, который мог бы сдаться — и не сдался.

— Завтра в семь утра, — сказал тренер. — Не опаздывайте.

Глава 10

Вечером мы с отцом вернулись в мастерскую на Большой Морской. Тренировка у Барсукова выжала из Василия остатки сил — в машине он молчал и смотрел в окно, а по лестнице поднимался медленнее обычного. Но когда я предложил отложить работу до утра, отец отмахнулся с таким выражением лица, словно я предложил ему надеть женское платье.

— Не дождёшься, — буркнул он, усаживаясь на стул и вытягивая ноги. — Что ты хотел показать?

Я закрыл дверь мастерской. Проверил, что Воронин и Егоров ушли, Лена была наверху.

— Есть один приём работы с воздухом, — начал я. — Нашёл его в старых книгах в библиотеке в Швейцарии. — Привычная легенда, которую отец давно перестал подвергать сомнению. Сын много читает — что тут странного? — Суть контринтуитивна, поэтому предупреждаю: первая реакция будет — «это чушь».

Отец приподнял бровь. Его фирменный жест — приглашение продолжать.

— Стандартный подход к воздушному контуру — удерживать поток силой, — продолжал я. — Формировать структуру и не давать ей рассыпаться.

— И?

— А нужно наоборот. Не удерживать — отпустить. И направить вращением.

Я сконцентрировался и призвал стихию воздуха из окружающего пространства. Закрыл глаза — больше для вида; на самом деле я мог делать это и с открытыми, но перед отцом следовало сохранять видимость усилия.

Над моей ладонью родилось едва различимое движение. Не вихрь — спираль. Разница принципиальная: вихрь хаотичен, он рвётся во все стороны и требует постоянного контроля. Спираль — самоподдерживающаяся структура, которая, будучи запущена, вращается за счёт собственной инерции. Как юла — толкнул один раз, и она крутится, пока не кончится энергия.

Воздух закрутился ровной спиралью — от основания к вершине, с плавным расширением на каждом витке. Прозрачный, но видимый по тому, как преломлялся свет на границах потоков. Я убрал руки. Спираль продолжала вращаться — пять секунд, десять, пятнадцать…