Твердь: русская борзая. Дилогия (СИ) - Каляева Яна

— Передумал, — буркнул гном, грузно спрыгивая на землю. — Передумал раз десять. Двадцать раз передумал. Но слово есть слово. А слово кхазада… Да и пинегинская оптика — дельная вещь. Рассчитываю…

— Как договаривались. А что с Финкелем?

— С Финкелем все, — отрезал Гольдфаген. — Ты не хочешь знать подробности, я тебя уверяю.

Он не договорил, махнул рукой и зашагал к кузову. Я пошла следом. Для меня кхазад — старый добрый Рудольф Карлович, но я знаю, что контрабандисты сурово расправляются со стукачами.

Из-за фургонов уже высовывались любопытные уручьи морды. Неторопливо подошел Караш:

— Доброе утро, — кивнул он Гольдфагену.

— Добрым оно было, когда я в постели валялся, — проворчал кхазад, откидывая брезент с кузова. — А теперь — рабочее.

В кузове стояли ящики. Много ящиков. Деревянные, с трафаретной маркировкой, от которой у любого земского милиционера случился бы инфаркт. Я запрыгнула внутрь, взяла у гнома монтировку и поддела первую крышку. Внутри, на промасленной бумаге, лежали ровным рядком автоматные стволы. «Татариновы», упакованы по полдюжины… двадцать пять ящиков, как и заказано. Рядом — цинки с патронами.

— Красота-то какая, — выдохнула я. — А мой особый заказ?..

— Обижаешь! В кабине. Два!

Я кивнула. Два армейских негатора — это меньше, чем хотелось бы, но все-таки на два больше, чем ноль.

Сзади послышался тяжелый топот — подвалили любопытные.

— Бубхош глоб! — заорал кто-то. — Это чо еще за хрень?

— Гайка, это нам? — взвизгнула девица, та самая, что просила меня сломать радиоприемник. — Взаправду нам?

— Взаправду, — я извлекла автомат, передернула затвор. — Если научитесь пользоваться.

Уруки облепили грузовик со всех сторон. Желтые глаза горели восторгом, руки тянулись к ящикам. Кто-то уже стащил магазин и пробовал его на зуб, кто-то вертел в руках гранату, разглядывая ее, будто это экзотический фрукт.

— Порохом пахнет, — глубокомысленно изрек старый урук со шрамом через все лицо. — Хороший запах, приятный.

И тут раздался звук плевка.

Он был негромким, но его услышали все. Толпа расступилась, пропуская Варга.

Этот громила, наверное, лишь чуть обогнал меня по возрасту. Высокий даже по уручьим меркам, плечи — косая сажень, на лице и руках — татау, еще свежие, с чуть воспаленной кожей по краям. Черные волосы заплетены в дреды. Не глядя по сторонам, он подошел к грузовику, взял из ящика автомат, повертел в руках… и с презрительной гримасой бросил обратно.

— Трусливое железо, — голос у Варга был раскатистый, звучный. — Воин смотрит в глаза врагу, а не прячется за версту.

Он развернулся и пошел прочь. Толпа загудела. Я тревожно оглянулась на Караша. Он не мог спустить такого демонстративного неуважения. Все ведь понимали, что автоматы появились здесь по его распоряжению.

— Варг, — голос вождя звучал ровно, даже расслабленно. — А ну-ка вернись.

Тот не в ту же секунду, но остановился.

— Скажи, что ты видишь в этом железе? — Караш шагнул к грузовику, взял тот самый автомат, который Варг швырнул в ящик. — Расскажи нам. Мы послушаем.

Варг медленно, как будто нехотя, повернулся.

— Я вижу хрень для трусов, — ответил он. — Нажать на спуск может любой слабак. А воин должен подойти вплотную. Должен видеть зрачки врага, когда кард входит в плоть.

Оба мужчины рефлекторно заняли позы готовности к драке — подались вперед, напрягли полусогнутые руки, сжали ладони в кулаки. Твою ж Галадриэль, вот только поединка за власть мне сейчас не хватало! Нормальная для уруков смена вождя, но не сейчас же, когда у нас счет шел на часы.

— Это все, конечно, очень возвышенно, — заорала я из кузова. — Вот только враг раньше увидит твои зрачки в прицел снайперской винтовки. Или через камеру дрона. Красивая смерть, Варг. Героическая. Такую ты хочешь? Здесь это запросто тебе устроят, прям как два пальца обоссать!

Он глянул на меня, как на докучливое насекомое, и не снизошел до ответа.

— Ты сейчас заступаешь в караул, верно? — хмуро спросил его Караш.

— Ну да, — ответил Варг.

— Вот и ступай караулить. Остальные — за разгрузку! После будем учиться обращаться с этим…

Он запнулся, забыв слово.

— С огнестрелом, — подсказала я. — С «Татариновыми».

— С татаринами, — проворчал старый урук с седой косой. — Бубхош глоб, язык сломаешь.

Но автомат взял и принялся с любопытством разглядывать.

Первый день тренировок я запомнила надолго.

Инструктора — отставного военного — Гольдфаген нанял в Архангельске. Фамилия у него была Бирюков, а левый глаз — стеклянный, но правым он сверлил уруков так, будто они были не двухметровыми глыбами мышц, а зелеными новобранцами. Обычно люди перед уруками робеют и теряются, но Бирюкова выручал многолетний опыт инструкторской работы. Салаги есть салаги.

— Автомат Татаринова — оружие надежное и простое. С ним справится даже ребенок. Чтобы автомат стал вашим другом, надо соблюдать три правила. Первое — правильно держать. Второе — беречь. Третье — вовремя перезаряжать. Приступили.

Он взял автомат, показал хватку: приклад в плечо, левая рука на цевье, правая на пистолетной рукоятке.

— Попробуйте.

Первый урук, здоровенный детина с вязью татуировок на груди, взял автомат уверенно, но по привычке сжал его так, будто это был кард — хват на грани дробящей силы. Приклад жалобно хрустнул и треснул у горловины.

— Я ж сказал: держать, а не давить, — Бирюков даже бровью не повел. — Следующий.

Второй, постарше, с сединой в дредлоках, взял автомат аккуратно, приноровился. Но его пальцы — толстые, со старыми шрамами — едва пролезли в спусковую скобу, а там и вовсе застряли в ней. Бирюков молча подошел, легким движением высвободил его руку и похлопал по плечу:

— Не спеши. Палец вдоль скобы, пока не надо стрелять. Следующий.

Третий — молодой и быстрый, с горящими желтыми глазами — принял оружие, мгновенно вскинул к плечу, примерился. Все сделал правильно, кроме одного: от усердия он намотал ремень на кулак так, что ткань не выдержала и треснула.

Бирюков вздохнул — в первый раз за этот долгий день:

— Ремонт. И запомните: сила не в том, чтобы все ломать… Продолжаем!

— Бирюков, — не выдержала я часа через два, — насколько вообще все безнадежно?

— Нормально, — ответил он, даже не обернувшись. — Бывало и хуже. Один раз призывники пулемет утопили. Вместе с собой. Эти хоть не тонут.

— Ну да, — вздохнула я. — Тонуть тут негде, водоема нет.

К вечеру, когда сгустилась легкая хмарь, мы устроили учебную тревогу. Идея была простая: уруки сидят у костров с автоматами в обнимку, а я пускаю сигнальную ракету. Они должны занять оборону вокруг лагеря и открыть огонь по заранее расставленным макетам.

Ракета взвилась. Уруки вскочили. Все как один дружно побросали автоматы, выхватили карды и ломанулись в темноту — рубить макеты в капусту.

Я сидела на крыше фургона и мрачно наблюдала истребление невинных мешков с ветками. Подошел Бирюков, его стеклянный глаз поблескивал в отсветах костра.

— Инструктор, — сказала я обреченно. — Ты это видишь?

— Вижу, — кивнул он.

— И что скажешь?

— Скажу, что воины они отличные, — Бирюков почесал затылок. — Реакция молниеносная, ударная группа сработала бы четко — если бы враг был с кардами. А против огнестрела их тактика не годится. Им нужно перестроить мышление. Понять, что теперь война по-другому идет. И это сложнее, чем научиться стрелять.

Я уставилась на него:

— И ты так спокойно об этом говоришь?

Бирюков пожал плечами:

— А чего кипятиться? И не таких учил.

— Да как ты их научишь, если они при первой тревоге автоматы побросали⁈

— Научу, — меланхолично ответил Бирюков. — У меня знаешь какой контингент бывал? Алкоголики, бомжи, уголовники. И тех за три месяца в солдат превращал. А эти… — он кивнул в сторону темноты, где радостно орали уруки, рубящие макеты. — Эти — воины от природы. Рефлексы у них правильные. Привыкнут к стволам — станут живой смертью. Не зря Государь запретил огнестрел этому безумному народу…