Император Пограничья 18 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

— Или тот, кого загнали в угол, — я повернулся к карте и начал загибать пальцы. — Бомбы из Черноречья, оплаченные через муромский банк. Манифест, написанный тем же автором, что и статьи в муромской газете. Похититель Мирона косвенно связан с Тереховым. Три независимых нити, и все ведут в одну точку.

Коршунов молча кивнул. Добавить было нечего.

— Этого достаточно, — сказал я, скорее себе, чем ему.

Я взял магофон и набрал номер Голицына.

Князь ответил после первого гудка. Его голос звучал хрипло, видимо, сегодня пришлось много говорить, что немудрено. Это был голос отца, который не уберёг своего ребёнка и теперь корил себя последними словами. Дмитрий Голицын, государь Московского Бастиона, один из сильнейших людей Содружества, человек, способный разорвать стальную плиту голыми руками — и сейчас в его голосе звучала такая беспомощность, что мне стало не по себе.

— Слушаю.

Я изложил всё, что удалось узнать. Говорил сухо, по пунктам, без эмоций — факты важнее слов.

Когда я закончил, на линии повисла тишина. Я слышал только тяжёлое дыхание московского князя.

— Найди моего сына, Прохор, — произнёс Голицын наконец, и в его голосе впервые прорезалось что-то живое — не ярость, не отчаяние, а холодная, страшная решимость. — Найди его — и я дам тебе всё, что нужно для войны.

Связь оборвалась.

Я опустил магофон и посмотрел на Коршунова.

— Подключи все контакты в Муроме. Все до единого. Мне нужно знать, где они держат мальчика.

Начальник разведки кивнул и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Я остался один в кабинете, постукивая пальцами по столешнице и глядя на карту. Терехов сам подписал себе приговор. Три удара в один день. Это не просто casus belli.

Это казнь с отсрочкой исполнения.

Большой зал Боярской думы гудел, как потревоженный улей. Когда я вошёл через главные двери, разговоры смолкли не сразу — сначала замолчали те, кто сидел ближе к входу, потом тишина распространилась волной, затапливая ряды скамей, пока не поглотила зал целиком.

Я прошёл к возвышению, ощущая на себе сотни взглядов. Страх, тревога, растерянность — эмоции читались на лицах так же ясно, как заголовки в Эфирнете. Слухи о предотвращённом теракте уже разнеслись по городу, обрастая домыслами и преувеличениями. Кто-то шептал о сотне погибших в академии, кто-то — о покушении на всю княжескую семью. Правда была не менее страшной.

Я сел в княжеское кресло на возвышении и обвёл взглядом собравшихся. Германн Белозёров в первом ряду, встревоженный, но собранный. Артём Стремянников рядом с ним, пальцы нервно постукивают по подлокотнику. Главы Приказов, бояре, высшее военное рукоовдство — все, кто должен был погибнуть сегодня утром в этом самом зале.

— Сегодня наше княжество подверглось координированной атаке, — начал я, и голос мой прозвучал ровно, без тени эмоций. — Два удара одновременно, спланированных и исполненных профессионалами.

Я сделал паузу, давая словам осесть.

— Первый удар — взрыв в академии. Двое студентов погибли, более десятка ранены. Бомба была заложена диверсантом, проникшим в здание под видом учащегося.

Ропот прокатился по рядам. Кто-то из бояр побледнел — у многих дети учились в той самой академии.

— Второй удар, — продолжил я, — был направлен сюда. В это здание. Артефактная бомба, спрятанная в корзине с яблоками, которую должны были вручить мне на открытии сегодняшнего заседания. Мощности хватило бы, чтобы обрушить половину зала.

Тишина стала абсолютной. Я видел, как некоторые непроизвольно оглядываются на стены, словно ожидая увидеть трещины.

— Бомба была обезврежена за двадцать минут до начала заседания. Все, кто сейчас находится в этом зале, должны были погибнуть сегодня утром.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Я дал им время осознать масштаб случившегося.

Про Мирона я решил не говорить, это была не моя тайна, и её раскрытие могло усложнить дальнейшее освобождение мальчика, как и нарушить планы Голицына.

— Все следы ведут в Муром, — я поднялся с кресла и шагнул к краю возвышения. — Исполнители установлены. Показания получены. Артефакты-бомбы изготовлены мастером из Черноречья по заказу, оплаченному через муромский банк. Манифест, подброшенный на месте взрыва, написан тем же автором, что и статьи в муромской газете, близкой к князю Терехову.

Я обвёл взглядом лица бояр. Страх в их глазах начал сменяться чем-то иным — гневом, решимостью.

— Князь Терехов объявил нам войну. Он сделал это вчера, когда отправил убийц в мой город. Я не спрашиваю вашего мнения — я сообщаю вам факт: Угрюмское и Владимирское княжество ответит на это нападение. Ответит решительно и жёстко. Так, чтобы больше никогда не посмел повторить подобной ошибки.

Несколько секунд никто не произносил ни слова.

— Наше войско пойдёт под моим командованием, — продолжил я. — Кампания будет короткой.

Германн Белозёров поднялся первым. Высокий седеющий мужчина с высокими скулами и аристократической осанкой, он выглядел спокойным, но я видел, как пульсирует жилка на его виске.

— Сегодня я должен был погибнуть в этом зале, — голос казначея прозвучал твёрдо, без дрожи. — Мой князь не нуждается в моей поддержке, чтобы покарать тех, кто это устроил. Но он её имеет. Целиком и полностью.

Германн сел, и я поймал его взгляд — короткий, но красноречивый. Мы с ним прошли долгий путь: от взаимного недоверия до уважения, от уважения до чего-то похожего на дружбу. Сегодня он мог потерять дочь в академии и сам погибнуть в этом зале. И он это понимал. Поэтому встал первым — не потому что я его князь, а потому что это стало личным.

Следом за графом тут же поднялся Стремянников. За ним — Тимофей Уланов, глава Военного Приказа, боярыня Ладыженская, глава Аптекарского приказа. Потом ещё один боярин, и ещё. Не голосование — выражение поддержки уже принятому решению.

Я принял это коротким кивком.

Из задних рядов раздался осторожный голос:

— Ваша Светлость, простите за дерзость… — пожилой боярин в тёмном пиджаке поднялся, нервно теребя край рукава рубашки. — Но не слишком ли поспешно? Помнится, при Сабурове собирали боярское ополчение, и чем это кончилось? Многие славные роды потеряли сыновей под стенами Угрюма.

Несколько голов повернулись к нему, и я заметил, как некоторые бояре согласно закивали. Страх поражения — старая рана, которая не зажила до конца.

— При Сабурове, — ответил я ровно, — ополчением командовал человек, который не выиграл ни одной битвы в своей жизни. Армия шла без разведки, без плана, без понимания противника. Сабуров бросил ваших сыновей на стены, как мясо в мясорубку.

Я спустился с возвышения и прошёл вдоль первого ряда, глядя в глаза каждому, кто осмеливался встретить мой взгляд.

— Сейчас всё будет иначе. С того момента, как я занял престол, наша армия проходила глубокую реорганизацию, как в части экипировки, так и в части используемой тактики. Мой род восходит к Рюрику Варяжскому, и кровь завоевателей течёт в моих жилах. Терехов — не противник. Он загнанная в угол крыса, которая кусается от отчаяния.

Я остановился в центре зала.

— Даю своё слово, через месяц Муром будет нашим. А голова Терехова украсит пику у городских ворот.

Тишина, повисшая после моих слов, была иной — не испуганной, а выжидательной. Бояре переглядывались, и я видел, как моя непоколебимая убеждённость гасит их сомнения, как сомнения уступают место чему-то похожему на веру.

Терехов добился того, чего Голицын хотел изначально — только теперь у меня была и личная причина, и легитимность, и союзник, готовый предоставить любые ресурсы.

Ночь опустилась на Угрюм, но город не спал. Из окна княжеских покоев я видел, как мелькают огни факелов у казарм, как движутся тени патрулей вдоль стен, как горят окна в здании Военного Приказа, где штабные офицеры уже разворачивали карты и считали маршевые колонны. Завтра начнётся подготовка к кампании. Мобилизация, логистика, снабжение, тысячи решений, от которых будут зависеть жизни моих подданных.