Император Пограничья 23 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Он свернул за угол разливочного цеха и прижался спиной к кирпичной стене, пытаясь унять дыхание. Воздух пах окалиной, машинным маслом и горячим металлом. Где-то слева, за рядом опрокинутых тиглей, гудела печь второй смены, и оранжевое зарево пульсировало в проёме ворот, отбрасывая на стены дрожащие тени. Бриссон прислушался. Шаги. Двое, может, трое. Размеренные, неторопливые, как у людей, которые знают, что добыча никуда не денется.

Проходная была в трёхстах метрах. Охрана, турникет, сенсоры, люди. Триста метров по открытому пространству мимо складских ангаров и погрузочной площадки. Бриссон оценил расстояние и понял, что не добежит. Ему было сорок семь лет, он курил с двадцати, а последний раз бегал, по-настоящему бегал, не трусцой до работы, лет пятнадцать назад. Он был инженером-калибровщиком, специалистом по рунным контурам генераторов третьего поколения, а не бойцом. Руки, привыкшие к микрометру и паяльной лупе, тряслись так, что он не смог бы расстегнуть карман куртки.

Шаги приблизились. Бриссон оттолкнулся от стены и побежал снова, уже не прячась, не пригибаясь. Просто вперёд, к проходной, к свету. Через пять секунд он понял, что ошибся поворотом: вместо прохода между ангарами открылся тупик, заставленный бочками с охлаждающей жидкостью. Развернулся. На выходе из тупика стояли двое: силуэты на фоне жёлтого фонаря, оба в рабочих комбинезонах, и от этого спокойного, будничного вида сделалось холодно в животе.

Эдуард открыл рот и закричал. Не по-французски, хотя говорил на этом языке всю жизнь, думал на нём, писал на нём свои отчёты и технические спецификации. Слова, вырвавшиеся из горла, были на анишинаабемовин — языке бабки, которая пела ему колыбельные в детстве и научила считать до десяти, прежде чем он выучил французские числа. Проклятие. Старое, хриплое, со свистящими согласными, которых нет ни в одном европейском языке. Бриссон сам не знал, что помнит эти слова. Они выскочили откуда-то из глубины, минуя рассудок.

Первый удар пришёлся в солнечное сплетение. Второй — в висок, коротким тяжёлым предметом, обёрнутым в ткань, чтобы не оставлять характерных ран. Бриссон упал на колени, потом лицом на бетон. Мир дёрнулся и поплыл. Последнее, что он увидел, было оранжевое зарево печи, мерцающее в проёме ворот.

Двое работали быстро и без лишних слов. Подхватили тело под руки, протащили к технологическому мостику над разливочным ковшом. Ковш стоял наклонённый, с остатками расплава на стенках, и корка шлака ещё светилась тусклым красным. Младший выломал секцию перил на мостике, расшатав крепёжные болты монтировкой так, чтобы металл выглядел «уставшим», а не срезанным. Затем оба перетащили тело наверх и перекинули через край мостика. Бриссон упал на бок, перевалился через закраину ковша и застрял: верхняя половина туловища и голова ушли в ещё горячий шлак, а ноги и таз остались снаружи, повиснув на краю. Запахло палёным.

Младший отвернулся. Старший посмотрел вниз, оценил картину и остался доволен: рабочий вышел на мостик без страховочного пояса, облокотился на разболтавшиеся перила, секция подломилась, тело упало в ковш. Ожоги, несовместимые с жизнью. Классический несчастный случай на производстве, каких на «Северной мануфактуре» случалось по два-три в год.

Старший достал из кармана амулет связи и произнёс в него четыре слова. Потом оба зашагали к проходной, не ускоряя шаг. Ночная смена продолжалась, печь гудела, и дым из трубы поднимался в безоблачное небо над Детройтом.

Особняк на Рю-дю-Флёв выходил фасадом на набережную, и в вечерних сумерках река за панорамными окнами гостиной отливала тёмным серебром. Маркиз Ренар де Понтиак стоял у окна с бокалом бордо в руке и смотрел на промышленные цеха вдали, которые обеспечивали маркизу его вино, его особняк и его коллекцию картин.

Гостиная была обставлена так, чтобы ни один предмет не указывал на местоположение дома. Мебель красного дерева в стиле Луи-Филиппа, привезённая из Парижа пятнадцать лет назад. Каминная полка из каррарского мрамора. Три полотна импрессионистов на стенах: Моне, Сислей и Базиль. На книжных полках — Вольтер, Монтескьё, Флобер. Ни одного предмета с индейским орнаментом, ни одной чёртовой берестяной шкатулки, ни одной бисерной ленты. Ренар де Понтиак, потомок великого вождя Обвандияга в двенадцатом поколении, Управляющий внешней торговлей Бастиона и член Совета Двух Огней, устроил себе кусочек Парижа на берегу реки, которую его предок когда-то отбил у англичан.

Магофон на столе завибрировал. Ренар взглянул на экран, поставил бокал и ответил.

— Добрый вечер, маркиз, — произнёс голос начальника службы безопасности Жерара Лавуа, сухой и ровный, как строчка в отчёте. — Проблема решена. Акт о происшествии будет подписан начальником смены утром. Вдове сообщат к полудню.

Ренар слушал, постукивая указательным пальцем по ножке бокала.

— Были сложности?

— Никаких.

— Свидетели?

— Сенсоры на этом участке отключены с прошлой недели — списаны по акту плановой замены. Всё чисто.

— Хорошо, — сказал маркиз и собрался прервать разговор.

— Одна деталь, — добавил Лавуа с той же бесстрастностью. — Перед смертью объект кричал. На анишинаабемовин. Какое-то проклятие. Мои люди не разобрали слов, но интонацию описал однозначно.

Ренар помолчал. Пальцы прекратили постукивать по ножке бокала.

— Благодарю, Жерар. Доброй ночи.

Он положил магофон на стол и подошёл к окну. Огни «Северной мануфактуры» горели на южном берегу — россыпь оранжевых и белых точек, которые не гаснут ни днём, ни ночью, потому что печи не терпят простоя. Левее, на мемориальной площади Обвандияга, бронзовая статуя вождя поднимала руку к небу, и зелёная патина на пальцах блестела в мерцании светокамней в фонарях. Ренар смотрел на статую, и внутри поднималось знакомое, привычное раздражение, которое он давно перестал подавлять.

Бриссон-Мигизи. Фамилия через дефис — сама по себе памятник провалу ассимиляции. Бриссон — от деда-француза, мастера-литейщика из Лиона, приехавшего в Детруа работать на военных заводах в начале века. Мигизи — от бабки-оджибве, которая подцепила молодого литейщика на каком-то фестивале и утащила его в семью с непроизносимой фамилией. Два поколения спустя их внук, инженер с парижским дипломом, обнаружил то, чего обнаруживать не должен был. Копии технической документации по новым системам детонации уходили не в архив, а в параллельный поток — аккуратный, незаметный, существовавший, судя по журналам доступа, не первый месяц. Бриссон попытался доложить по инстанции, и начальник отдела заверил его, что разберётся. Разобрался — позвонил начальнику его охраны. И в итоге этот человек с фамилией Бриссон, наполовину француз, с безупречным парижским акцентом, умер с индейским словом на губах.

Ренар отпил вино. Двести пятьдесят лет совместной жизни. Двести пятьдесят лет школ, мастерских, университетов, общих детей, общей работы, общего города. И всё равно, в последнюю секунду, побеждала кровь. Индейская половина вылезала из-под французской, как сорняк из-под мостовой, стоило надавить.

Он повернулся от окна и прошёлся по гостиной, разглядывая корешки книг на полках. История Детруа, которую преподавали в школах, была красивой сказкой о единении двух народов. Ренар знал другую историю.

Город за окном был старше многих княжеств и герцогств по всему миру. Ренар знал его историю наизусть, как знают наизусть болезнь, от которой ищут лекарство.

В 1701 году французский офицер Антуан де ла Мот Кадийяк основал на берегу пролива между Великими Озёрами форт Пон-Шартрен-дю-Детруа — торговую факторию и военный пост, контролировавший торговлю пушниной с индейскими племенами. Вокруг форта выросло смешанное поселение: французские колонисты, торговцы и союзные племена — оджибве, потаватоми, гуроны. Шестьдесят лет два народа жили бок о бок, торговали, заключали браки, учились друг у друга. В школьных учебниках этот период назывался «Временем Двух Рек». Ренар называл его временем, когда французы ещё помнили, кто они такие.