Битва талантов (СИ) - Хай Алекс

Крупный мужчина с седеющими висками и лицом человека, который привык отвечать за каждое своё слово. Рукопожатие было таким, каким и ожидалось: крепким, честным, без попытки раздавить, но и без мягкости.

— Александр Васильевич, — произнёс он. — Рад вас видеть. Хотя обстоятельства, прямо скажем, невесёлые.

— Взаимно, Степан Аркадьевич. Спасибо, что приняли лично.

Он указал на кресло. Я сел и поставил кейс на стол между нами.

— Здесь тридцать камней из первой партии. Двадцать подлинных, десять — нет. Предлагаю проверить на вашем оборудовании. Чтобы у обеих сторон не осталось сомнений.

Демидов посмотрел на кейс, потом на меня. В его глазах не было ни обиды, ни защитной агрессии — только тяжёлая серьёзность человека, для которого репутация дороже денег.

— Правильно, — сказал он. — Тогда давайте сразу проверим.

Он встал, и мы двинулись вниз по лестнице, через коридор, мимо закрытых дверей с табличками «Сортировка», «Оценка», «Хранение». Пермяков шёл впереди, открывая двери. Штиль замыкал — молчаливый, как тень.

Лаборатория располагалась в полуподвальном этаже. Тяжёлая стальная дверь, кодовый замок, пост охраны и камеры наблюдения над входом. Пермяков набрал код, и дверь щёлкнула.

Внутри нас ждали двое: штатный геммолог компании — сухощавый мужчина с лупой на лбу, представившийся Виктором Алексеевичем, — и независимый эксперт от уральского отделения Гильдии, приглашённый специально для этого случая.

На длинном лабораторном столе стояли рефрактометр, спектроскоп, ультрафиолетовая лампа и набор реактивов. Всё было готово.

Я открыл кейс. Тридцать камней в индивидуальных ячейках мерцали под лампами, неотличимые друг от друга на первый взгляд.

— Приступим, — сказал Демидов.

Виктор Алексеевич работал методично, как хирург на операции. Брал камень пинцетом, укладывал на призму рефрактометра, записывал показания. Потом — спектроскоп: луч света через камень, глаз в окуляр, карандаш по бумаге. Потом — ультрафиолетовая лампа: верхний свет гаснет, фиолетовое свечение заливает стол, камень на чёрном бархате отзывается тусклым мерцанием.

Независимый эксперт от Гильдии — пожилой, молчаливый, с бородкой клинышком — стоял рядом и дублировал каждое измерение на своём оборудовании. Двойной контроль. Перекрёстная проверка, при которой ошибка исключена.

Я не вмешивался. Стоял у стены, скрестив руки на груди, и наблюдал. Демидов — рядом.

Пермяков принёс кофе — крепкий, в простых фаянсовых кружках. Здесь не было фарфоровых чашечек и серебряных кофейников. Здесь пили кофе, чтобы не заснуть, а не чтобы произвести впечатление. Мне это нравилось.

Первые десять камней прошли чисто. На одиннадцатом Виктор Алексеевич замер. Посмотрел в окуляр спектроскопа, нахмурился. Посмотрел ещё раз, снял лупу со лба, протёр линзу и надел обратно.

— Линия в жёлто-зелёной зоне, — произнёс он негромко. — Не должна быть. Фиксирую.

Эксперт от Гильдии проверил на своём приборе. Кивнул.

— Подтверждаю. Синтетический аналог.

Демидов стиснул челюсть. Я видел, как напряглись желваки, но он не сказал ни слова. Ждал.

Дальше пошло быстрее. Виктор Алексеевич уже знал, что искать, и проверка каждого камня занимала не пять минут, а две. Одиннадцатый — синтетика. Четырнадцатый — синтетика. Семнадцатый, девятнадцатый, двадцать второй, двадцать пятый…

Через сорок минут на столе лежали два ряда. Слева — двадцать камней, прошедших все тесты. Справа — десять, не прошедших.

— Итого: десять из тридцати — синтетические, — подвёл черту Виктор Алексеевич. Голос был ровным, но я заметил, как побелели его пальцы, сжимавшие карандаш. Для геммолога, который ставил свою подпись на сертификатах этой фирмы, результат был личным оскорблением.

Эксперт от Гильдии расписался в протоколе проверки и добавил, не глядя ни на кого:

— Качество имитации — исключительное. Без спектроскопии отличить от природных практически невозможно. Это не кустарщина, а продукт серьёзной лаборатории с оборудованием стоимостью в десятки тысяч рублей.

Демидов молча смотрел на два ряда камней, как смотрит полководец на карту после проигранного сражения. Потом медленно выпрямился и повернулся ко мне.

— Александр Васильевич, — сказал он. — Приношу вам свои извинения. Лично и от имени компании.

Голос был ровный, без дрожи, без заискивания. Для него — потомка уральских горнопромышленников, чья фирма торговала камнями три поколения — этот момент стоил дороже, чем любая неустойка.

— Я устрою полномасштабное разбирательство, — продолжил он. — Каждый сотрудник, от шахты до упаковки. Каждое звено цепочки. Кто-то либо подменил камни на нашем складе, либо помог это сделать снаружи. Я это выясню.

Я кивнул.

— Дом Фаберже принимает ваши извинения, Степан Аркадьевич. Без обид, но я приехал не за извинениями. Мне нужны камни. Настоящие.

Демидов посмотрел на меня — и в его глазах мелькнуло нечто похожее на уважение. Деловой человек ценит делового человека. Особенно когда тот не тратит время на упрёки.

— Пойдёмте, — сказал он. — Покажу вам кое-что.

Мы прошли через лабораторию к ещё одной двери. Эта была тяжелее первой — стальная, с двумя замками и биометрическим сканером. Демидов приложил палец, набрал код, повернул хитрый ключ.

Дверь отворилась.

Помещение за ней не поражало воображение. Бетонные стены, выкрашенные в серый цвет, простые рабочие столы с настольными лампами. Старые, но безупречно ухоженные станки для огранки — дисковые, с алмазными кругами. Приборы для измерений: весы, микроскопы, рефрактометры. Сейфы вдоль стен — тяжёлые, несгораемые, каждый с номером.

Ничего роскошного. Ни бархата, ни подсветки, ни мрамора. Обычная лаборатория, каких сотни по всей стране.

А потом Демидов открыл первый сейф, и я замер.

На лотках, выстланных белой тканью, лежали александриты. Десятки, сотни. Зелёные при свете ламп дневного освещения, они переливались тем самым холодноватым глубоким тоном, который невозможно подделать. Каждый камень — со своим характером, своей игрой, своим оттенком. Одни — чуть голубее, другие — с желтоватой искрой, третьи — чистого бутылочного зелёного, без единой примеси.

Это было самое большое в мире хранилище александритов. Малышевское месторождение — единственное место на планете, где эти камни всё ещё добывали в промышленных объёмах. Всё, что лежало передо мной, родилось в одних и тех же горах, в одних и тех же жилах, миллионы лет назад — когда ни России, ни Урала, ни людей ещё не существовало.

Для любого артефактора-ювелира это место было сродни храму.

— Прошу, Александр Васильевич, — хозяйским жестом Демидов указал на лотки. — Выбирайте необходимые.

Я надел лупу и взял первый камень.

Виктор Алексеевич молча подвинул ко мне спектроскоп. Демидов отошёл к стене, давая пространство. Пермяков остался у двери. Штиль — за дверью, где ему и полагалось быть.

Я работал, внимательно изучая каждый самоцвет.

Первый — отлично. Чистый зелёный, смена цвета плавная, включения минимальные. Спектр — безупречен.

Второй — хорош, но чуть тусклее. Эффект александрита выражен слабее: переход из зелёного в красный происходит, но без того ослепительного драматизма, который отличает великий камень от просто хорошего. Для обычного заказа сгодится, но для императорского — нет.

Я отложил его в сторону.

Третий. Четвёртый. Пятый — великолепный экземпляр, четыре миллиметра, с такой сменой цвета, что даже Виктор Алексеевич невольно подался вперёд. Шестой — микроскопическая трещинка у пояска, заметная только под десятикратной лупой. Отложил: трещина при закрепке может расшириться, а камень, расколовшийся в гнезде чешуйки императорского яйца, — это катастрофа.

Семь, восемь, девять…

Через полтора часа передо мной лежали десять отобранных камней. Каждый прошёл все тесты: визуальный осмотр, лупа, спектроскоп, ультрафиолет. Каждый был безупречен.

Я выпрямился и снял лупу. Шея затекла, глаза слезились от напряжения, пальцы чуть дрожали. Но десять камней лежали на лотке — зелёные, мерцающие, живые.