Лекарь Империи 21 (СИ) - Лиманский Александр

Радулов поднял голову и посмотрел на меня. В светлых глазах, тех самых, что я каждое утро видел в зеркале, стояла старая, выношенная ненависть.

— Они отказали, — сказал он. — Заключение на трёх страницах: лечение нецелесообразно, прогноз неблагоприятный, рекомендован паллиативный уход. От нас отвернулись все, Канцелярия, Император, сам магистр Серебряный, тот самый, что прислал тебя сюда. Её списали в утиль, Илья. Живого человека в полном сознании списали, как изношенный инструмент.

Он опустил взгляд обратно на её руку.

— Тогда я начал искать сам. И нашёл. Жизненную силу можно перелить из одного источника в другой, как кровь от донора к больному. Искра духов, Искра людей, любая чужая воля, всё это собирается и направляется туда, где жизнь гаснет. Я научился её на этом держать. Столько лет держу, что уже сбился со счета. Точно больше десяти.

В голосе у него прорезалась горечь.

— Только законы Империи это запрещают. Выкачивать Искру нельзя ни из духа, ни из человека. За это меня объявили еретиком и террористом, грозили подземельем Канцелярии до конца дней. Я бежал. Забрал её и построил всё, что ты видишь вокруг.

Он обвёл взглядом бокс, кристаллы, мерцающие нити, аппаратуру вдоль стен.

— Я прошел по трупам, — сказал он просто, без вызова. — Знаю, сколько людей лишил памяти, сколько духов выпил досуха. Знаю, что меня сотрут с лица земли, если поймают. Пусть. Я делал это, чтобы она дышала. И сделал бы снова.

Радулов замолчал. Его большой палец остановился на её запястье, на той точке, где прощупывается пульс, и я понял, что он считает её удары так же, как считал бы я.

— Но магия больше не справляется, — сказал Радулов, и впервые за весь разговор в его голосе дрогнул страх. — Полгода назад начались сбои. Тело перестало отвечать на трансфер. Падает давление, отказывают почки, в легких копится жидкость. Энергии я даю всё больше, а ей всё хуже. Искра держит её душу в теле, но само тело гниет заживо, и тут Искра бессильна.

Радулов опустил её руку на одеяло, поднялся с койки и повернулся ко мне. Лицо его изменилось. Расчёт и холод сошли, и осталось лицо человека, которому нечего терять.

— Мне нужен лекарь, Илья, — сказал он. — Тот, кто чинит тело руками и головой. Магистры с их Искрой её уже похоронили, а ты лечишь без Искры, я знаю. Мне нужен лучший. Лучший сейчас стоит передо мной. Мой сын.

Он шагнул ближе.

— Вылечи ее тело. Подними её, верни ей дни без боли, и я отключу установку над Эфесом своими руками. Город очнется. А я отпущу всех, кого держу, и сдамся Канцелярии сам, добровольно. Даю слово.

Я молчал. В боксе ровно пищал кардиомонитор, с интервалом чуть длиннее нормы, и я машинально считал удары вместе с ним. Слабое наполнение, судя по форме кривой на экране.

Передо мной стоял человек, наводивший ствол на живот моей беременной жены, выпивший досуха целый город и десятки тысяч душ. Я ему не верил. Где-то в его исповеди по-прежнему пряталась ложь, и за неё ещё предстояло взяться.

А на койке умирала женщина. Кем бы она ни была для Радулова и для Канцелярии, для меня она стала пациенткой, сразу, как свет лампы лёг на её лицо. А мимо умирающего пациента я проходить не умею, и Радулов это знал. На этой черте он и построил всю ловушку, до последнего хода.

Я шагнул к кровати, мимо Радулова, и наклонился над женщиной. Пальцы легли на её запястье, нащупывая пульс. Кожа была сухой и холодной. Тело под браслетом отозвалось на это прикосновение глухим толчком чужого горя, и я придавил его. У постели больного я был лекарем и никем больше.

Едва уловимый пульс частил под подушечками пальцев. Я считал его и слышал, как за спиной Радулов затаил дыхание. Дарить ему надежду я не собирался.

— Я её посмотрю, — сказал я, не поворачивая головы. — Но условий твоих я не принимаю. Я смотрю её потому, что она больна, и только поэтому. Ника, иди сюда, пожалуйста, ты мне нужна.

Давления в голове больше не было. Радулову теперь нужны были мои руки и моя голова, а не сломленная воля, и забрало под браслетом стояло в тишине.

Эмоции я отрезал, как перед всякой тяжёлой операцией. Что бы я ни чувствовал к человеку за спиной, оно подождёт за дверью, пока я работаю над больной.

На приборной стойке у изголовья лежала коробка нитриловых перчаток. Я натянул пару и повернулся к Радулову.

— Карту, — сказал я. — Всё, что есть. Анамнез, обследования, лист назначений. И что ты в неё вводил, в каких дозах.

Радулов протянул мне планшет. Я пролистал. Распечатки шли на немецком и английском, с логотипами лабораторий Цюриха и Базеля, полный набор анализов и протоколы магического сканирования. Последняя выгрузка трёхдневной давности.

Бумагам чужих лабораторий я верю в последнюю очередь, после собственных глаз и рук. Планшет я отложил и начал с осмотра.

Анна лежала на спине, подключенная к аппарату искусственной вентиляции. Гофрированный шланг тянулся от интубационной трубки к корпусу ИВЛ, и грудная клетка поднималась и опадала в навязанном машиной ритме, ровно, без единого собственного вдоха.

С приборной стойки я взял диагностический фонарик-ручку, большим пальцем приподнял ей веко и посветил в зрачок. Веко под пальцами было тёплым и тонким, и тело снова толкнулось узнаванием. Я придавил толчок и сосредоточился на зрачке.

Зрачок был сужен до точки и на свет ответил вяло, с запаздыванием. Я перевёл луч на второй. Та же картина, тот же точечный зрачок, та же ленивая реакция. Анизокории не было, оба отвечали одинаково плохо, и это уводило причину от полушарий вниз, к стволу.

В покое глаза стояли неровно. Правое яблоко было сведено к переносице и не уходило кнаружи. Парез отводящего нерва, шестой пары, ядро которой сидит в варолиевом мосту.

Я откинул одеяло с её стоп и провёл колпачком фонарика по наружному краю подошвы, от пятки к мизинцу и дугой к большому пальцу. Большой палец медленно пополз вверх, остальные разошлись веером. То же повторилось на второй стопе. Рефлекс Бабинского, с обеих сторон. У взрослого это знак поражения пирамидного пути ниже коры.

Я посмотрел на экран ИВЛ. Машина дышала за неё полностью, в принудительном режиме, и ни одной попытки собственного вдоха прибор не отмечал. Дыхательного драйва у Анны не осталось. Центр, который гонит дыхание, сидит в продолговатом мозге, и сейчас он молчал.

Ника тем временем обошла стойки с инфузоматами, читала этикетки, сверяла скорость подачи с расчётом. Закончив, она подняла на меня глаза.

— Илюш, тут серьёзная фарма, — сказала она тихо. — Вазопрессоры почти на потолке, норадреналин на максимуме. И всё равно давление девяносто на пятьдесят. Её держат на честном слове.

Я сложил увиденное. Зрачки отвечали вяло и одинаково, без перекоса в сторону. Отводящий нерв справа выпал. Пирамидные знаки выходили с обеих стоп. Дышала она только машиной, давление сползало даже на максимуме вазопрессоров. Всё сходилось в одну точку, и лежала эта точка глубоко в основании мозга, где спрессованы центры, держащие в человеке жизнь.

Я повернулся к Радулову.

— У неё не астральная хворь, — сказал я. — И не системный яд. У неё очаговая неврология. Парез отводящего нерва, угнетён дыхательный центр, пирамидная недостаточность с двух сторон. Это локальная компрессия изнутри, из ствола мозга. У твоей жены там объёмное образование. Опухоль.

— Бред, — отрезал Радулов. — Я нанимал лучших нейрорадиологов Цюриха. Ей трижды за год делали МРТ. Мозг чистый, Илья. Ни опухоли, ни кровоизлияния.

Радулов взял пульт и навёл на дальнюю стену. Панель осветилась, и на неё вышли снимки. Магнитно-резонансная томограмма головного мозга, серия аксиальных срезов, чёрно-белых, с немецкими подписями в углу кадра.

Я подошёл к стене вплотную и повёл взглядом по срезам, от темени к основанию черепа. На первый взгляд мозг и правда выглядел чистым. Крупных теней я не находил, структуры стояли на местах, отёка не было.

Как же мне не хватало сейчас Фырка. Сидел бы на плече, а потом нырнул бы в пациента, проворчал бы что-нибудь про двуногого, который третью минуту пялится в очевидное, но указал бы. И Сонара не хватало до зубовного скрежета. Со старым Сонаром я прошёл бы сквозь этот мозг насквозь, клетка за клеткой, и увидел бы заразу там, где её прячет железо томографа. Остались только я, экран и то, что держала моя память.