Император Пограничья 28 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

— Разговор у вас состоится там, куда мы едем, — произнёс здоровяк без всякой злобы и подал пальто со всей учтивостью.

— Что с моими людьми? — сипло уточнил аристократ.

— Людей ваших никто не тронул, — отозвалась незнакомка. — Господин просил без крови.

Вот тут Свечина и добило по-настоящему. В сказанном не было милосердия. Этим двоим запретили убивать, как придерживают у ноги обученных псов, и тот, кто отдал команду, ждал его для разговора.

Его вели через собственный дом, и увиденное подтверждало каждое слово вторгшихся. Лакей спал в кресле у лестницы, уронив голову на грудь. Двое караульных лежали у чёрного входа, связанные и дышащие. Ещё двое у ворот сидели, привалившись к ограде, целые до последней пуговицы. Ни гильзы на дорожке, ни капли на камнях крыльца, и псы у будок дышали ровно, перебирая во сне лапами. О людях Платонова в дворянских гостиных болтали разное, и половине этих россказней боярин не верил. Теперь, глядя на спящий караул, он поверил во всё разом.

За воротами ждала машина с погашенными фарами. Женщина села в салон следом; темнота рядом с ней была гуще уличной, и Свечин отодвинулся, насколько позволяло сиденье. Здоровяк устроился за рулём, отчего машина заметно осела, и сообщил будничным тоном справочной конторы:

— Как вы уже поняли, с вами хотят поговорить, Геннадий Владимирович. От этого разговора и зависит, увидите ли вы свою спальню ещё раз.

Машина тронулась.

Искомого боярина ввели в мой кабинет без четверти три.

Работу пары я зафиксировал с первого взгляда: Свечин был цел и напуган ровно до той степени, какая требовалась для предстоящего разговора. Пару для ночного визита я подбирал сознательно, потому что мне требовалась тихая эффективность и страх, а не увечья. Свою первая миссю после полного допуска к оперативной службе Раиса выполнила на отлично. Доверие она оправдала.

Оставшись с гостем один на один, я мысленно прикинул. Обещание, данное белгородской знати, я помнил дословно и противоречия не видел. Свечин выбыл из-под его защиты в ту минуту, когда послал вооружённых людей за спящими детьми; этой ночью захватили не выборщика перед голосованием, а заказчика похищения. Публичным нарушением слова ночь тоже не грозила обернуться, поскольку жалоба для боярина равнялась самодоносу, и понимал он это лучше меня.

На столе передо мной лежали две папки. Я раскрыл обе и развернул к нему.

— Здесь показания двоих ваших наёмников. Под запись, с подписями, — я постучал пальцем по первой. — А здесь выписки из трёх банков, которым вы задолжали, и по двум сроки уже вышли. Читать будете или на слово поверите?

Свечин смотрел на бумаги и молчал. Я не торопил: пусть дойдёт до кипения.

— Выбор у вас простой, — продолжил я, когда его плечи опустились. — Либо утром эти показания читает всё высшее общество, и род Свечиных теряет последние остатки репутации, превращаясь в политический труп раньше всякого суда. Либо вы рассказываете всё, что знаете, голосуете, как я скажу, а закладные ваши выкупают мои люди. После этого вы останетесь должны, только уже не банкам.

Цену такого долга мы оба понимали одинаково. Тот держался не на чести, которой у боярина не осталось, а на простом расчёте: пока молчу я, живёт он.

Сломался боярин быстро и почти легко. Он не торговался, не изворачивался, не выгораживал себя, а капитулировал с облегчением человека, который ждал худшего и наконец дождался хоть какой-то определённости.

Показания его перекроили мне картину событий, хотя всей разгадки не дали. Нанимал Свечина посредник, назвавшийся Вадимом, и имя это наверняка было фальшивым. Задача ставилась одна: физический захват младших детей княгини. Про Петра в разговорах не прозвучало ни слова. Оплату обещали после выборов, из чего следовало, что заказчику нужен живой рычаг на Светлану к дню голосования, а не мёртвые дети и громкое расследование.

Услышанное я сопоставил с допросами в Ракитном. Начальника тамошней стражи покупал на днях человек, по приметам сходившийся с Вадимом слово в слово. Охранника, выведшего Петра, вербовали давно, ещё при живом князе, и вербовали другие люди. Кривая деталь, отложенная вчера в памяти, подтвердила худшее: работали заказчики не заодно. Второй наниматель по-прежнему скрывал своё имя. Это предстояло выяснить Коршунову.

Домой Свечина вернули тем же порядком, затемно. На пороге кабинета я придержал его последним условием:

— Живите, как жили, боярин. Об этой ночи не знает никто, и это условие вашего выживания. Скрытый актив полезен, пока он скрыт.

Он закивал так, что я испугался за его шею.

Итог ночи я принёс Светлане. Подробностей княгиня не спрашивала, а я не предлагал: для расчётов ей хватало сказанного.

Анализ предстоящих выборов начался тут же, за столом штаба, в семь утра, за несколько часов до подачи документов. Юсупова разложила думу по памяти, без единой бумажки, и через минуту я оставил попытки сверять её слова со своими прикидками: мои данные устарели.

Сорок голосов при пороге в двадцать один. Тридцать три из них знатные, и все тридцать три рода она прошла поимённо, про каждый зная, кто кому должен, кто с кем в одном поле… ждать не сядет со времён старого межевого спора и кто заложил охотничьи угодья так, что голосует теперь по слову кредитора. Первая купеческая гильдия держала три голоса и торговалась только пакетом: брать всех троих или никого. В нашей возможности добыть их голоса она не сомневалась. Особенно на фоне витающей в воздухе идеи железной дороги, протянувшей свои ветви в каждый уголок Содружества. Ещё три голоса принадлежали старшим чинам войска.

— Полковник Гордей Пафнутьевич, — княгиня загнула палец, — человек моего покойного мужа и отпетый трус. Проголосует за того, кого к десятому дню сочтёт сильнейшим, и гадать будет до последнего часа. Второй полковник смотрит в рот законному наследнику, тут ни купить, ни переубедить.

— А генерал? — спросил я.

— Генерал Афанасьев слушает гильдию, — Светлана усмехнулась одними губами. — Гильдия кормит войско, войско кормит генерала. Кто кормит, за того и голосуют. Всё как у людей, только с красивыми эполетами.

— А духовенство? — уточнил я.

— Один голос, и он у Клейнмихеля, — фамилию она произнесла без выражения, — если тот станет выдвигаться, или того, на кого укажет граф. У них чтарая дружба с архиереем, ещё с юности. Этот голос не отнять.

Отдельной строкой, вне всякого счёта, Светлана назвала подполковника Бражника. Голоса у того не было, зато именно он фактически руководил самым боеспособным батальоном в полку. Ещё он обладал характером человека, который первым полезет в драку, и помнить о нём следовало не к выборам, а на тот случай, если итоги выборов кому-то не понравятся.

Слушая, я признавал про себя: такой разведки мне не дал бы Коршунов и за месяц работы. Тридцать лет в чужой тени обернулись годами наблюдений, и первую самостоятельную политическую работу в своей жизни эта женщина вела как мастер.

— Теперь о том, что их всех связывает, — Светлана отодвинула чашку с нетронутым чаем. — Те, кто кормился при Николае, боятся не меня. Они боятся ревизии: что я подниму счётные книги и вспомню каждый подряд, каждую подпись и захочу изменить устоявшийся порядок. Каждый из этих родов десятилетиями сидит на своём ремесле: у одного откуп, у другого подряд, у третьего доходная статья и тихая договорённость, о которой вслух не говорят. Порядок сложился давно и всех устраивает, а всякая новая власть первым делом норовит его переписать под своих. Пока они боятся потерять свои кормушки, они стоят одной стеной. Убрать угрозу, и стена рассыплется: каждому есть что терять поодиночке, и каждый предпочтёт сохранить своё, продавая лояльность подороже, а не держаться за соседа. Поэтому я объявлю публично: мести не будет, и заведённого порядка не трону. Ничьих доходов не отниму, схем ворошить не стану, охоты на прежних не устрою.